Я задёргался, попытался выплюнуть, закашлялся от тошноты. Но спортик справа снова схватил меня за голову и зажал нос. Инстинкт вдохнуть пересилил всё. Я открыл рот в судорожном глотке, и в эту секунду главный резко толкнул основание моей челюсти снизу вверх. Рука его легла на моё горло.
— Глотай. Не задерживай. Проскочит.
Это было похоже на команду ветеринара. И я, загнанное, сломленное животное, повиновался. Сделал непроизвольное, спазматическое глотательное движение.
И оно проскочило.
Я чувствовал, как это тёплое, плотное инородное тело проходит по горлу, растягивая его неестественным, не предназначенным для этого образом. Застревает на мгновение, вызывая новый спазм тошноты, и затем со скользким, ужасающе мягким толчком проваливается вниз, в пищевод - Внутрь.
Я остался сидеть с широко открытым ртом, смотря в пустоту. Внутри, в глубине груди, горел странный, тёплый комок. Я его чувствую.
Они наблюдали за мной несколько секунд, как врачи за реакцией на препарат. Потом средний кивнул.
— Вот и всё. Не страшно же было?
Левый убрал телефон в карман.
Они ушли. А я сидел, обхватив живот руками. Рвало слизью, но ничего не выходило. Оно было уже внутри. Неотделимая часть моей гнилой системы.
Я больше не был целым снаружи. Но и внутри я теперь был не целым. Я становлюсь могилой для самого себя. Буквально пожираю сам себя и свою сраную жизнь. Во что я превращаюсь? Меня и мою судьбу буквально начинают разбирать по кусочкам, и я не имею в ней власти.
Я натянул сорванную перчатку на культю, сжав кисть и стараясь остановить кровотечение с мизинца.
Тишина леса гудела во мне пустотой, в центре которой теплился маленький, ужасающий огонёк — память моей собственной плоти, которую я теперь носил в себе.
Как самый чудовищный сувенир.
***
Сознание возвращалось не сразу, а рваными кусками, как старая киноплёнка, которую то зажёвывало проектором, то выплёвывало обратно.
Я попытался открыть глаза. Веки были чугунными, тяжёлыми, будто их придавили мешками с песком. Ресницы слиплись. Пришлось сделать усилие — и сквозь узкую мутную щель пробился утренний свет.
Белый. Абсолютно белый потолок с кучей мелких трещин, словно паутина. Такой белый, что резало глаза даже сквозь почти закрытые веки. Я снова зажмурился.
Мысли ворочались медленно, нехотя, как с похмелья. Я попытался пошевелить рукой — и тут же пожалел.
Боль.
Она пришла не сразу, а с опозданием, будто добиралась до сознания пешком через всю территорию этого белого помещения. Сначала ныло где-то в левом запястье, потом запульсировало, а затем взорвалось — ярко, жгуче и одновременно уныло, словно тело горюет по лишённому куску плоти.
Я резко открыл глаза и повернул голову.
Культя.
Она была замотана в толстый слой белоснежного бинта — такого чистого, стерильного, что казался ненастоящим.
Нет, он был настоящим. Просто сделан людьми из другого мира, из другой — нормальной — жизни. Поэтому эта аккуратность и чистота казались чем-то чужим.
Бинт начинался примерно на середине ладони и заканчивался там, где раньше был мизинец. Теперь там был толстый слой повязки, настолько плотный, что давил на безымянный палец. Кончик бинта был пропитан чем-то тёмно-оранжевым, будто йодом.
Я откинул голову на подушку. Ткань была жёсткой, пахло крахмалом и чем-то больничным — хлоркой, противной столовой едой, чужой болью, въевшейся в стены. Палата двухместная, но я один — вторая койка аккуратно застелена.
Терпеть не могу больницы. Постоянная вонь, вечный сквозняк и ремонт возраста моей бабушки.
Помню, как добрался до городской больницы. Помню, как вытащил левую руку из шапки и показал врачу. Медсестра едва не упала в обморок, а врач срочно потащил меня в операционную. Вкололи обезболивающее — дальше память выдаёт лишь обрывки.
Где-то коротко завибрировал телефон. Я огляделся и увидел свои вещи на тумбочке у раковины.
Клауд: Андрей, доброе утро. Ты получил моё предупреждение?
В голове помутнело — то ли от резкого движения, то ли от сообщения.
Я: Предупреждение? Это ты их послал?
Клауд: Конечно. Ты сильно облажался, когда «потерял» 300 грамм. Так дела не делаются. Ты не кладмен, что таскает по паре грамм. На тебе серьёзная ответственность!!!
Я: Я понимаю, это мой косяк. Но зачем резать пальцы? Причём тут моя семья? Я же заплачу / отработаю!
Клауд: это было лишь предупреждение. В следующий раз будет кисть. Может, рука. Может, твой член. И вряд ли ты останешься жив. А может, кисть твоей матери или член твоего младшего брата? Я ещё не придумал…
Мне захотелось позвонить, наорать матом, записать голосовое и обозвать всеми словами, которые я только знал. Проклинать его и всех его близких. Но это ничего бы не изменило.
Я перечитал сообщение ещё раз: «А может, кисть твоей матери или член твоего младшего брата?». Сжал зубы и проглотил угрозу, утопив её где-то в глухом чреве внутри себя.
Я: Я отработаю потерянный вес. Я никуда не денусь, в отличие от Сергея. Я надёжный человек, поверь.
Клауд: был бы ты ненадёжным, я бы тебе уже не писал. И да, долг никуда не делся. Мне нужны деньги за потерянные триста грамм сегодня. Иначе наше сотрудничество превращается в вражду. Для начала 250 тысяч. Сегодня.
Вашу мать.
Я убрал телефон.
Сотовый — не вещь, а источник постоянного напряжения. Он лежит в кармане и будто греется, даже когда холодный. Я всё время проверяю, на месте ли он, хотя знаю, что там. Экран загорается — и внутри что-то сжимается, будто меня окликнули по имени в тёмном помещении. Вибрация кажется громче, чем есть; иногда кажется, что он вибрирует, хотя молчит.
Я не доверяю тишине. Молчание — это ожидание, пауза перед решением, принятым не мной.
Перечитываю сообщения снова и снова, будто слова могут измениться. Ищу ритм: почему ответ через минуту, а не сразу; почему сейчас онлайн, а потом нет. В голове выстраиваются версии, цепочки, схемы, где каждое уведомление — улика. Ловлю себя на том, что держу телефон так, словно он может вырваться.
Иногда хочется выключить его, но мысль об этом пугает сильнее всего. Выключенный телефон — пустота, в которой может случиться что угодно. Пока он включён, есть иллюзия контроля: я в курсе, я на связи, я ещё нужен. Но эта связь — как поводок. Он тянет в любую сторону, дёргает без предупреждения, и я каждый раз вздрагиваю.
Телефон знает обо мне больше, чем я сам: где был, когда остановился, сколько времени думал перед ответом. И чем дольше я с ним живу, тем яснее понимаю — ужас не в том, что он может зазвонить. Ужас в том, что однажды он замолчит навсегда, а я всё равно буду ждать.
Лечащему хирургу я сказал, что срочно нужно уйти по работе. Написал отказ от госпитализации, пообещал приходить на перевязки. Врач два или три раза просил меня найти палец — «ну, наверное, где-то во дворе, если нет, то собаки утащили». Я кивал, рассыпаясь в обещаниях. Удивительно, что они вообще поверили, будто я отрубил себе мизинец, коля дрова.
Паспорт был с собой, и я нашёл ближайший пункт — ларёк быстрого микрозайма.
Он стоял на остановке, втиснутый между пивным ларьком и киоском с шаурмой. Яркая вывеска «Деньги сразу» мигала синим и жёлтым, привлекая таких же отчаявшихся. Из мутного пластикового окна тянуло дешёвым освежителем и сыростью.
Я зашёл внутрь. Тесно, душно, пахнет пластиком и чужим отчаянием. Девушка за стеклом — лет двадцати, с идеально ровным пробором и отсутствующим взглядом — даже не подняла головы, когда я протянул паспорт. Я заполнил анкету, подписал не глядя, взял двести тысяч потёртых купюр, пропахших чужими руками. Больше не дали.
В кармане они казались липкими, грязными, заразными. Девушка бросила «всего доброго» и уткнулась в телефон.
Я вышел под снег, сунул руки в карманы и поехал к банкомату — класть деньги на счёт, чтобы перевести их Клауду. Руки на руле всё ещё дрожали.
Клауд: Деньги получил. На сегодня пойдёт. У меня появилась инфа по Сергею. Он обокрал другой шоп. К счастью, мы партнёры из разных городов. Адрес квартиры Сергея вышлю. Езжай прямо сейчас. Если найдёшь стафф раньше того шопа, возместим долг.
***
Адрес был у чёрта на куличках – почти у края города.
Дверь была не заперта.
Квартира был перевёрнута вверх дном. Всё что можно было вытащить – полки шкафов, одежда, редкие книги с полок – всё валялось на полу. С особой тщательностью была исследована кухня. Пакеты со стиральным порошком опустошены в раковину, пакеты с крупами порваны и рассыпаны, все коробки с чаем или кофе всё было выпотрошено. Ощущение, будто здесь заперли разъяренного и голодного медведя на пару часов.
Я перешагнул через груду вещей в коридоре и замер.
В комнате, у дальней стены, стояла шведская стенка. Деревянная, старая, с облупившейся краской. А на ней, на самой верхней перекладине, висел Сергей.
Я не сразу понял, что это он. Сначала просто увидел тёмный силуэт, неестественно вытянутый, с запрокинутой головой на ремне от штанов. Ноги висели в воздухе, чуть покачиваясь, хотя в комнате не было ветра.
Внутри всё оборвалось. Я хотел закричать, но звук застрял где-то в горле. Хотел отвернуться, но тело не слушалось. Я просто стоял и смотрел, как будто приклеенный к месту.
Лицо у Сергея было синевато-багровым, с тёмными пятнами. Глаза открыты, смотрят куда-то в потолок, но ничего не видят. Рот приоткрыт, язык вывалился наружу, распухший, чёрный. Из угла рта тянулась тонкая струйка засохшей крови. На джинсах между ног большой черный влажный след.В нос ударил резкий запах мочи.
Ремень вгрызся в кожу так глубоко, что еще чуть-чуть и голова оторвётся. Руки безвольно висят вдоль тела, пальцы скрючены, на кончиках — синие ногти.
Я сделал шаг назад, споткнулся обо что-то, едва не упал. Схватился за стену, чтобы удержаться. В глазах потемнело, к горлу подкатила тошнота. Я сжал зубы, зажмурился, но картинка не уходила — она впечаталась под веки, горела там, пульсировала.
Сергей висел и слегка покачивался. Медленно, едва заметно. Как маятник. Как отсчёт времени, которое для него уже остановилось.
Я развернулся и уткнулся в стенку. Смотрел в одну точку и пытался дышать. Воздух не шёл — застревал где-то в груди, как будто я тоже уже был наполовину задушен.
В комнате всё так же тихо покачивался Сергей. А я понимал: теперь я совсем один.
Я оглядел комнаты, осмотрел вещи, что лежали на полу. Ничего толкового. Думаю, что если бы тут были деньги или наркотики, то их уже забрали. Снова зашел в комнату, где висел опухший труп Сергея. Я никогда не спрашивал его, где он прячет вес или наличку. Как и он меня, потому что это бесполезно. Никто бы из нас не сказал правды. Если он и мог кому сказать, то только гостям, что приходили до меня.
Я уже хотел уйти с квартиры, как взгляд зацепился за темно зеленые листья в углу комнаты, где висел Сергей.
Он стоял там. Огромный, раскидистый, с глянцевыми тёмно-зелёными листьями, которые торчали в разные стороны. Папоротник, замиокулькас вроде. Растение в тяжёлом керамическом горшке, на котором даже трещин не было. Его не тронули. Удивительно, что я его не заметил, но я вспомнил, что из всех тех вещей, что я видел в квартире Сергея, именно его он почему-то решил забрать.
Я подошёл ближе. Среди всего этого бардака, среди разбросанных вещей, порванных пакетов, вывернутых ящиков — это растение выглядело как инопланетянин. Оно жило своей жизнью, не имеющей никакого отношения к тому, что здесь произошло. К тому, что в двух метрах от него висел мёртвый человек.
Всё перерыли, всё вывернули, искали вес, искали деньги, искали хоть что-то. А этот зелёный хлыщ стоял себе целёхонький, будто его охранял кто-то невидимый.
- Не верю я, что тебе хотелось о ком-то заботиться, Сёрега – Окликнул я опухший синеватый труп – Я не верю, что тебя вообще волнует кто-то кроме тебя самого.
Я наступил на горшок прижав его к полу, а правой рукой с силой вытащил стебель с корнями. На дне горшка я увидел крупицу надежды на своё будущее – пачка наличности и три моих пакетика с синей изолентой. Один из них уже был надрезан, заметно опустошен и замотан в целлофановый пакет. Под деньгами лежал травмат Серёги.
Я замер в оцепенении. В голове наконец щелкнуло и прояснилось. В то утро, когда Сергей исчез, когда я взял телефон и открыл чат с куратором – и первое сообщение с предыдущего дня уже было прочитано! Я не обратил внимания на злосчастные две галочки в входящем сообщении от Клауда. Сергей пролистал чат, посмотрел, где я запрятал тайники и забрал их. Попытался взять последнее и скрыться? Наверное. Он же хотел убить Горюнова и податься в бега.
Я забрал всё содержимое горшка и набил свои карманы целым пакетом уголовных статей.
Я: Я нашел свой вес. Это Сергей его спиздил.
Клауд: Хорошо. Нужно раскидать их и дай мне знать, когда будет всё готово.
Я надеялся на какое-то извинение за палец, но потом опомнился: такой человек (если это вообще человек) как владелец хай клауда и ему подобные никогда не будут извиняться или раскаиваться. Мы для них расходный материал, но в таком забитом ничтожном состоянии что мне остается, кроме как взывать и надеется к остаткам человеческого?
***
Я закончил работу, последнюю спрятал недалеко от кладбища. Это был мой план. Сегодня мне нужен был хоть кто то, с кем я могу поговорить откровенно.
Я нашел слабо протоптанную снежную тропу к до боли знакомой могильной плите: Сафронов Игорь Валентинович. «05.04.73 - 06.17.2016».
Над именем выгравирован бледно-серый православный крест.
Я достал перебинтованную левую руку вместо приветствия, будто обнажая себя нового я. Мол «смотри пап, вот до чего я докатился».
Кладбищенская тишина прерывалась лишь гулом проезжающих машин с дороги. Ветер гулял, захватывая снег и унося его в косую, беспорядочную пляску.
***
***
Прости, папа. Я хотел как ты. Честно.
Хотел вытянуть то, чего ты не успел при жизни. Хотел, чтобы дома было спокойно, чтобы маме было легче. Я думал, что дело только в деньгах. Что если принесу их быстро и много — всё встанет на свои места. Ипотека, кредит, жилье, мама, Пашка… А вышло так, что я только быстрее себя израсходовал. Даже быстрее чем ты себя. Я не выдержал, не вывез. Ты тянул годами, без истерик и страха. Испепеляя себя изнутри, но не показывая виду. Ты хотел казаться сильным для нас с Пашей. И ты им был! Честно был! А я сломался за этот месяц и теперь стою здесь, как твоя бракованная копия.
Хочу найти слова почему я такой истлевший и покорёженный, но не могу.
Мне стыдно смотреть даже на твою могилу. На твоё имя. Словно ты смотришь мне прямо в глаза оттуда. Мне стыдно, потому что я выбрал не дорогу, а обход. Не труд, а рывок. И этот рывок оказался в самое настоящее болото.
В настоящий ад.
Я всё время думаю: ты бы сделал это? Ты бы пошёл так? И каждый раз понимаю — нет. Ты бы просто терпел дальше. У тебя болела спина, болели руки, болела жизнь — но ты всё равно вставал утром и шёл на свою проклятую работу и, наверное, даже и не думал замарать свои руки грязными деньгами. Ты считал этот путь правильным и не принимал иного выхода. Потому что иначе нельзя ведь у тебя есть мы.
А я не умею так. Я считал тебя слепым, но я оказался слабее, чем думал. Слабее, чем ты!
Я знаю, что я самый последний идиот и разочарование в твоей жизни. Я только хочу, чтобы ты знал: Я всё понял. Поздно, криво, через страх и боль, но понял. Этот путь неправильный. Я не хочу жить в еще большем страхе, чем прежде. Там хотя бы можно было что-то планировать на ближайший месяц-два. А сейчас я не знаю – доживу ли я до завтра?
Если можешь не отворачивайся от меня на небесах. Я не прошу прощения, я его не заслужил. Я просто признаюсь: я не такой, как ты. И самое тяжёлое, что я могу сейчас сказать: Ты лучше меня во всём.
По моей щеке покатились слезы и дыхание перехватывало. Кончики оставшихся пальцев немели, и мне словно не двадцать пять, а пять лет. Улей моего разума бился в шторме и слова пчелами мельтешили в голове.
Если бы ты сейчас ожил, и я бы сказал, через что я прошел и что натворил, ты бы, наверное, долго молчал. Так, что тишина стала бы пыткой для нас обоих. Я бы ждал крика, упрёка, чего угодно лишь бы не это молчание. Потому что в нём было бы всё сразу: и разочарование, и усталость, и понимание, что я сам себя загнал. Ты бы посмотрел на меня так, будто я уже всё сказал, даже не открыв рот. И мне стало бы ясно — оправданий нет. А может быть ты бы сразу истлел как спичка, состарился на глазах за секунду после услышанного, и умер? Второй раз и навсегда. От стыда и осознания кем я стал. Наверное, это было бы лучше, чем опустошённое молчание?
Я бы начал сбивчиво рассказывать, через что прошёл, что натворил, как всё вышло не так, как планировал. Про деньги, про страх, про ночи без сна. А ты бы слушал и старел бы у меня на глазах. И от этого было бы хуже всего. Потому что я бы понял: это не жизнь меня сломала — это я выбрал короткий путь и не выдержал.
Ты бы не сказал, что я плохой. Ты бы просто тихо спросил:
«Зачем ты так с собой, Андрюш?»
И я бы не нашёл ответа. Потому что всё, что я делал, я делал не ради зла и не ради жадности — а из желания быстро стать тем, кем ты стал за годы и десятилетия. Я хотел перепрыгнуть через жизнь и оказался под ней. Увидеть улыбку мамы и услышать еще раз, что я такой же как ты. Что я молодец, но это все неправда. Я подставил тебя, подставил маму и Пашку. Я чуть не разрушил их жизни.
Я стою здесь и понимаю: ты, может, и не был счастливым человеком, но ты был честным. Перед собой. Перед нами. Перед самой жизнью
Мне было бы стыдно смотреть тебе в глаза сейчас. Потому что ты жил тяжело, но прямо. А я не вывез взрослой жизни, не вывез семьи, которой у меня даже нет! Я оказался не таким крепким, не таким терпеливым, не таким настоящим.
Я – фальшивка. Жалкая фальшивка настоящего тебя. Бракованный сперматозоид.
Но я обещаю, Пап. Я разгребу сейчас все говно, что сам наворотил. Я расплачусь с долгами, выйду из этого дела и больше никогда не прикоснусь к подобной гнили. Расплачусь, да, расплачусь за все долги с шопом. Накоплю денег на юриста или адвоката. Подчищу все хвосты. Если этот Горюнов-гавнюков начнет давить, то адвокат защитит и вроде бы всё… Выйду обратно работу, может перееду на время к маме. Выучу новую профессию…
У меня еще есть шанс, да, пап? Ты же мне поможешь, пап?
Помоги мне пожалуйста. Дай мне крупицу своей силы.
И я больше тебя не подведу. Ни тебя, ни маму, ни Пашу.
Никогда.
***
По пути домой я ехал будто во сне — с кладбища на автомате: руки сами крутили руль куда нужно, а мыслями я был погружён в собственный омут того говна, из которого пытаюсь выбраться.
Куратор написал, что скоро будет новый клад. Я лишь ответил лаконичным «окей», ожидая новых команд.
Уже середина дня. У дома, кажется, больше машин, чем прежде… Не понимаю, почему меня это насторожило.
Я открыл дверь квартиры и почувствовал чью-то тень позади. Чужая рука ударила меня в плечо и протолкнула внутрь. Я пролетел в прихожую, споткнулся и рухнул на колени, но тут же вскочил на ноги.
Дверь хлопнула. Перед ней стояла высокая фигура Антона Горюнова — всё в той же ублюдской кожанке прямиком из девяностых, что и в прошлый раз.
— Ты, Андрей, похоже, забыл про меня? Эту неделю ты заплатил, молодец. А вот дружок твой?..
— Не знаю. Сам ищу.
— А может, ты мне врёшь?
— Ты же мент, Антон. Найди его сам! Или только деньги с кладменов выбивать ума хватает? — отрубил я, сжав челюсти.
Горюнов просверлил меня глазами. Я только сейчас заметил, какой у него мерзкий взгляд… Взгляд, от которого сворачивается молоко.
Мне в лицо прилетела пощёчина, граничащая с ударом, но каким-то образом я удержался на ногах.
— Для тебя, псина, — Горюнов Антон Сергеевич. Ты вообще оборзел? На сообщения не отвечаешь, денег не вижу… — он начал рычать, как голодная собака.
— У меня проблемы сейчас, — сжав зубы от боли, перебил я и показал левую руку. — Поэтому дайте мне немного времени, Горюнов Антон Сергеевич.
Ненавижу такие моменты. В стрессе будто ломается тонкая нить, связывающая шестерёнки между мозгом и ротовой полостью. Мысли вихрем летают в голове, но сказать ничего толкового не получается.
— Смотрю, ты по полной вляпался, Андрей. Но мальчик ты уже большой — должен понимать, в какие игры играешь. Поэтому давай сюда ключи от тачки. Это будет отсрочка на две недели.
— Нет, так не пойдёт, — твёрдо парировал я, глядя ему прямо в глаза.
— Чего? — он схватил меня за грудки и прорычал: — Я с тобой не торговаться пришёл. Ты не понимаешь, в каком положении находишься…
— Я твой актив. Где ты ещё найдёшь идиота, который будет триста тысяч в неделю приносить, а? Горюнов? Серёге терять нечего — вот и свалил. А у меня семья. Ты это знаешь, и я никуда не денусь. Жизнь мне не усложняй и дай мне работать нормально! Посадишь меня сейчас? Ну и что? Дадут тебе погоны и надбавку к зарплате — но не такую дань, какую я тебе отстёгиваю, верно? Ты мне только мешаешь. Отберёшь машину — буду работать медленнее. Мозги включи! — я оторвал его руки от своей куртки и слегка оттолкнул. — А если меня поймает какой-нибудь ППСник и все лавры достанутся ему? Погоны, слава? Думал об этом? Оставь мне машину и дай время — только и всего.
— Ты с каких пор такой борзый стал? — его брови сложились в изумлении и гневе. — В первый раз у меня трясся как котёнок, а сейчас?..
— Я заплатил свою часть за первую неделю! Да и лучше бы ты меня в первый раз поймал и посадил. Я бы выдохнул — и всё. Какой ты мент? Жалкий коррумпированный опер…
Мне прилетел ещё один удар. Менее болезненный, но более хлёсткий. По лицу прошлась горячая волна, щека будто увеличилась вдвое.
— Да сейчас мне ещё наркокурьер мораль будет читать, каким должен быть мент? Ага! Посмотри на себя сначала, сучёнышь! — воскликнул он. — Вас в ежовых рукавицах держать надо. Толку вас в тюрьму отправлять? Выйдете и снова за своё.
Он наклонился ко мне почти вплотную, и я почувствовал запах табака и жвачки.
— Ключи давай.
— Ты вообще слышишь меня? Как я буду работать? Ты же знаешь, с какими объёмами я работаю! Это машина моего отца. Она мне по наследству досталась…
— Да мне насрать, чья она и как досталась. Условие — триста в неделю. Остальное не волнует. Ключи.
— Нет. Арестовывай меня сейчас и всё. Пусть меня сажают, проводят расследование как у вас положено. Хватит с меня.
— Нет, Андрей. Тут я решаю, когда и что ты будешь делать. Сейчас ты должен отдать ключи. Если будешь брыкаться или решишь что-то выкинуть — пострадаешь ты, твои родственники. Да и жизнь в СИЗО я тебе устрою — мама не горюй.
Между нами повисла пауза, пропитанная взаимной ненавистью.
— Хорошо, раз так...
И вдруг я поймал себя на странной мысли: мне уже нечего защищать. Ни достоинства, ни будущего, ни даже себя. Всё, что можно было потерять, уже надломлено или отнято. Палец, деньги, сон, покой, лицо матери, в которое я больше не мог смотреть честно. Даже отец — единственный человек, перед кем мне было по-настоящему стыдно, — уже лежал в земле и молчал.
Остался тусклый, холодный остаток — понимание, что дальше будет только хуже, что бы я ни сделал. Я мог отдать ключи. Мог встать на колени. Мог умолять. Но это ничего бы не изменило. Такие, как Горюнов, не останавливаются. Никогда.
И в этой вязкой, беспомощной тишине внутри вдруг шевельнулось что-то похожее на сопротивление. Последняя судорога умирающего контроля над собственной жизнью.
Я потянулся за пояс и выхватил травмат Серёги. Наставил на Антона, пытаясь унять предательскую дрожь в кисти.
— А ума хватит выстрелить, Андрюшка? — абсолютно спокойным тоном спросил Горюнов.
И тут я понял, что уже проиграл. Нет, не хватит. Я думал напугаю… Но на кого я полез? Горюнов даже не шелохнулся. Стоял, чуть склонив голову набок, и смотрел с вялым, почти скучающим интересом. Как на муху, бьющуюся о стекло.
Я перевёл взгляд с него на пистолет. Потом обратно. Глаза защипало. Не от слёз — от собственного бессилия и пустоты.
В мгновение ока он схватил мою руку и вывернул пистолет каким-то приёмом из самбо. Я оказался лицом к полу, а Горюнов держал мою правую руку болевым так, что я не мог разогнуться.
— Это же несерьёзно, Андрюш! — он щёлкал пистолетом надо мной, что-то изучая. — Это травмат, ты знал?
Я молчал, пытаясь вырваться. Рука ныла от боли.
— Ты не тот, кто выстрелит. А если бы убил — что дальше? Думал? Конечно думал! Нет, ты из другого теста. Вот твой дружок бы сначала убил, а потом бы думал. А ты — нет. Ты мелкое ссыкло, вот ты кто.
Пистолет глухо стукнулся об пол перед моим лицом, следом упал магазин. Вибрация прошла сквозь щёку.
— Пистолеты — ерунда, — продолжил он. — Я люблю другие игрушки.
Он начал копошиться в куртке. Затем я услышал щёлкающий электрический звук.
Сначала тихий, будто где-то далеко завели сломанный будильник. Потом громче. И ещё громче. Треск, от которого волосы на затылке встали дыбом раньше, чем мозг понял, что это.
Синяя искра метнулась между контактами в его руке.
— Видел такие? — он повертел перед моим лицом электрошокер. Обычный, гражданский. Таких тысячи. Но в его руке он выглядел как орудие пытки.
Я сглотнул. Во рту пересохло.
— У них знаешь, в чём прикол? Пистолет — это быстро. А это… — он щёлкнул кнопкой снова. — Это тихо. Это чисто. И главное — больно.
Он произнёс это смакуя.
— Один раз приложить — и ты уже не думаешь ни о деньгах, ни о машине. Думаешь только о том, чтобы это прекратилось. А второй раз — ты готов на всё. Продать мать, убить брата. Лишь бы звук заткнулся.
Я смотрел на искры и чувствовал, как дрожь нарастает.
— Не надо, — выдохнул я.
Голос прозвучал тонко. По-детски.
— Что — не надо? — он удивился. — Я же ничего не делаю. Просто показываю.
Он поднёс шокер к моему лицу. Я зажмурился.
Щелчок прямо у уха — такой громкий, что я подскочил как испуганная мышь.
Горюнов засмеялся коротко.
И затем прижал шокер к бедру.
Мышцы зажили своей жизнью, и я рухнул на пол, извиваясь, как червь на сковороде.
Нога дёрнулась так сильно, что я ударился пяткой об пол. Руки свело судорогой. Челюсти сжались до хруста.
Я хотел закричать. Вместо этого из горла вырвался сиплый звук.
Боль.
Потом — тишина.
Шокер убрали, но тело продолжало дёргаться. Я лежал на полу и смотрел в стену, не видя её.
— Расслабься. Пока.
Он убрал шокер во внутренний карман, застегнул пальто.
— Ключи давай. Машина тебе уже не пригодится.
Это был не вопрос.
Я кивнул. Голова дернулась сама, как у тряпичной куклы. Передал ему ключи от форда.
Горюнов дал мне финальный пинок в живот, словно говоря «не вставай, лежи». После шокера это не показалось чем-то серьезным.
На пороге Антон остановился, обернулся через плечо:
— И знаешь, Андрюш? Ты не думай, что я злой. Я справедливый. Если бабки будут — мы друзья. Если нет... — он похлопал по карману, где лежал шокер. — Поиграем еще. Две недели тебе отсрочка. Дальше будешь платить шестьсот за двоих.
Я провел рукой по лицу. Мокрая ладонь. Даже не заметил, когда вспотел.
Лишь хлопнув дверью за Горюновым я понял почему я так напрягся, прибыв к дому – я увидел машину Горюнова – тот самый белый ниссан, в котором мы и познакомились.
— Да твою же мать... — выдохнул я вслух, и голос прозвучал сипло, будто не мой.
Я подошёл дрожащими ногами к окну, отдёрнул дешёвую штору. Белый ниссан всё ещё стоял под фонарём, насмешливо поблёскивая чистым боком. Горюнов не спешил уезжать — может, в телефоне сидел, может, просто сидел, смотрел на мой подъезд и улыбался.
Подсознание его вспомнило, но сигнал об потенциальной опасности до мозга так и не дошел. Иногда гадаю, почему мой мозг всегда оповещает меня лишь постфактум. Что те драные галочки о прочитанном сообщении, что машина. Вроде хожу по краю бритвы, но из-за постоянного стресса рассеянность слишком сильная и не вижу элементарных вещей.
Продолжение следует...
Автор: immo
Источник: https://litclubbs.ru/articles/73573-belaja-lihoradka.html
Содержание:
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: