— Здравствуйте, это вы Сергей Николаевич? Сын Николая Степаныча?
— Ну я.
— Я соседка вашего отца, с верхней площадки. Вы уж извините, что беспокою… Коля, Николай Степаныч, ваш отец, он умер. Почти две недели назад.
Трубка чуть не выпала из рук.
— Как умер? Отчего?
Моего отца я ненавидел с восьмого класса.
Он ушел от нас, когда мне было тринадцать. Просто собрал вещи и переехал к другой женщине. Мать рыдала ночами, худела, пила валер ьянку стаканами, а я сидел в своей комнате и сжимал кулаки так, что ногти врезались в ладони.
— Предатель! — сказал я ему в лицо, когда он пришел за оставшимися вещами. — Ты предатель, понял? И не смей больше приходить.
Он тогда замер в дверях, посмотрел на меня долгим тяжелым взглядом, открыл рот, чтобы что-то сказать… но не сказал. Просто кивнул и ушел.
Потом были годы тишины. Он звонил в дни рождения — я сбрасывал. Позже присылал деньги на карту — я переводил обратно. Приходил к школе, когда я учился в выпускном классе, — я развернулся и ушел через другой выход. Мать иногда вздыхала: «Зря ты так, сынок, он же отец. И он теперь один. У него не сложилось с той женщиной». Но я злился на нее за эти слова.
— Мне всё равно! Он - предатель! — повторял я одно и то же.
Я вырос, женился, у меня родились двое детей, потом третья дочка. Работа, дом, заботы — отцовские звонки становились реже, а потом и вовсе прекратились. Я даже не заметил.
А месяц назад мне позвонили с незнакомого номера. Женский голос, пожилой, с хрипотцой:
— Здравствуйте, это вы Сергей Николаевич? Сын Николая Степаныча?
— Ну я.
— Я соседка вашего отца, с верхней площадки. Вы уж извините, что беспокою… Коля, Николай Степаныч, ваш отец, он умер. Почти две недели назад.
Трубка чуть не выпала из рук.
— Как умер? Отчего?
— Сердце. Давно болел, последний год вообще из дома не выходил. Я за ним присматривала, продукты приносила. Он про вас часто рассказывал. Гордился очень. Фотографии показывал.
Я молчал. В горле стоял ком, который я не мог ни проглотить, ни выдохнуть.
— Вы приезжайте, — сказала соседка. — У меня ключ от его квартиры и от гаража. Там вещи остались, разобрать надо. А я старая, мне очень хлопотно, да и ни к чему. Он вам всё оставил.
Получается, что на похороны я опоздал на двенадцать дней.
В отцовскую квартиру я зашел впервые за пятнадцать лет. Там пахло лекарствами, одиночеством и чем-то неуловимо родным — может, старым деревом, может, табаком, который он курил, когда-то давно, когда я был маленький.
Соседка, тетя Зина, суетилась рядом, вытирая слезы уголочком платка.
— Вы не думайте, он не бедно жил. Пенсия хорошая была, я ему и супы варила, и котлетки жарила. А в гараже у него мастерская, он там всё копался, пока ноги носили. Ключик вот возьмите. Он тоже ваш и всё, что в нём.
Я взял ключ, поблагодарил и поехал в гаражный кооператив на окраине. Думал, открою ржавый бокс, увижу груду старого хлама и закажу контейнер на вывоз.
Но когда я открыл ворота, я замер.
Это была не свалка. Это была столярная мастерская. Чисто выметенный пол, верстак, набор инструментов на стене — каждый на своем месте. В углу — три готовые табуретки, покрытые лаком, аккуратные, добротные. На верстаке — недоделанная этажерка.
А на стене, над верстаком, висела моя фотография. Выпускной альбом, увеличенный и вставленный в рамку. Рядом — еще одна: я с женой на свадьбе. И еще: я с детьми в парке, несколько лет назад. Я даже не помнил, когда это снято. Наверное, издалека.
Я стоял и смотрел на эти фотографии. Потом перевел взгляд на табуретки. Подошел ближе. На одной из них, снизу, было выжжено: «Сереже на новоселье. 2018».
Я перевернул другую: «Сереже. 2020». Третью: «Внукам. 2021».
Пять лет. Он делал табуретки для меня и моих детей пять лет. И ставил их в угол. И ждал.
Я сел прямо на пол, в опилки, и заревел. Как в детстве, когда разбивал коленку и бежал к нему, зная, что он подует, погладит по голове и скажет: «Ничего, сынок, до свадьбы заживет».
Я ведь даже не знал, что он умеет работать с деревом. При мне он работал на заводе, домой приходил уставший, и мы как-то не особо разговаривали. А потом я и сам не дал ему шанса.
Тетя Зина, когда я вернулся к ней с ключами, всплеснула руками:
— Ох, горе-то какое. Он же каждый месяц туда ходил, пока ноги носили. Говорил: «Сережка приедет, заберет. Ему нужны табуретки-то, свои, отцовские. Внукам». И улыбался так… светло.
— А почему вы мне не позвонили раньше? — спросил я. — Когда он еще жив был?
— Так он запретил. Строго-настрого. «Не смей, говорит, Зина, ему звонить. Он занятой, у него жизнь своя. А табуретки подождут». Я и не звонила. Это была его воля. Как нарушить?
Я забрал все три табуретки. Они теперь стоят у нас на кухне. На одной сижу я, на двух других — мои дети, когда мы завтракаем перед школой. Младшая, Катя, любит гладить лакированное сиденье и спрашивает: «Пап, а это правда твой папа сделал?»
— Правда, — отвечаю я. — Ваш дедушка.
И рассказываю им про него. Про то, как он любил дерево, как заботился, чтобы у нас была хорошая мебель, и как ждал нас в гости. Про то, что иногда мы ссоримся с близкими и не успеваем помириться. И что нужно звонить. Просто звонить и говорить, что любишь, пока есть возможность.
А в прошлом месяце я сам купил рубанок и записался на курсы столярного дела. Хочу сделать еще одну табуретку. Для внуков, которые когда-нибудь будут. Чтобы стояла рядом с дедовскими.
Мать, кстати, я простил давно. Она вообще ни при чем была — просто два взрослых человека не сумели сохранить семью. С отцом они так и не попытались всё исправить. Может и я был тому виной. А я теперь приезжаю к ней каждые выходные, вожу детей. Сидим на кухне, пьем чай, и она иногда говорит: «А Коля любил с сахаром вприкуску. Ты, Сережа, в него пошел».
И я молчу. Потому что ком в горле. И потому что когда-то давно я решил, что он предатель.
Так же на моём канале можно почитать: