— Шансы есть, но процесс долгий. У мужа хороший адвокат, мать — судья в отставке со связями. Вам нужно срочно проходить независимую психиатрическую экспертизу, доказывать, что вы вменяемы. И готовиться к тому, что ребёнка вам сразу не отдадут. Скорее всего, назначат график встреч. Если повезёт.
Глава 1
Лена проснулась от того, что не могла пошевелиться, даже подвигать пальцем руки. Она лежала, скрутившись калачиком так, что у неё занемела правая сторона тела до жгучих иголок и секунду не могла понять, где находится. Потолок был белый, чужой. Это не её квартира. Это съёмная комната, которую она сняла две недели назад, когда поняла, что возвращаться из роддома ей некуда.
Она перевернулась на спину и застонала. Грудь налилась молоком и стала каменной. Молоко текло само, пропитывая тонкую ткань футболки. Ребёнка, которого у неё забрали девятнадцать дней назад, надо было кормить. Лена отказывалась это воспринимать, как и её организм.
Она поморщившись встала.
Телефон зажужжал на тумбочке. Она не сразу нашла силы взять его. На экране высветилось сообщение от Максима: «Сегодня в 11:00 приём у адвоката. Не опаздывай. Если не придёшь, зафиксируем, что тебе всё равно».
Она посмотрела на время. 9:42. Нужно было быстро собираться, но тело казалось чужим, тяжёлым, непослушным. Девятнадцать дней назад она была счастлива. Девятнадцать дней назад она держала на руках маленькую доченьку и верила, что теперь-то её жизнь наладится.
Они познакомились с Максимом два года назад на дне рождения общих знакомых. Лена влюбилась в него по уши с первого взгляда. Он показался ей надёжным. Не разговорчивым, но надёжным. Он работал заместителем руководителя в государственной коммунальной службе, носил хорошие костюмы, у него была квартира в престижном жилом комплексе и мать, с которой он вместе жил (хотя у неё была собственная квартира и загородный дом) — Людмила Павловна, которая прежде работала судьёй в районном суде. Тогда Лене казалось, что это плюс, ведь она выходила замуж в семью, в которой был статус, стабильность, защищённости и связи.
Единственное обстоятельство омрачало радужные представления о будущем: Максим женился на ней не по любви, а потому, что оказалось, что Лена ждала ребёнка.
Беременность вышла незапланированной. Максим, узнав, промолчал. В тот вечер он не сказал ни слова. И на следующий день даже не позвонил. Встретились они через несколько дней и он хмуро сказал: «Ну раз так, будем жениться». Предложения не было. Не было цветов и кольца. Просто поход в загс, роспись, ужин в недорого кафе на троих с Людмилой Павловной. Уже тогда свекровь смотрела на неё так, словно оценивала бракованный товар.
— Такая тощая. — сказала Людмила Павловна, окидывая её взглядом в кафе. — Как ты собралась рожать? Надо полноценно питаться, чтоб ребёнок был здоровым.
Лена постаралась улыбнуться. Она думала, что после того, как она родит, всё изменится. Что свекровь смягчится, увидев внука или внучку. Что Максим станет внимательнее и добрее. Она ждала этого ребёнка как спасителя, который склеит разбитую чашку их отношений.
Но чашка не склеилась.
После свадьбы они стали жить в квартире Максима. Людмила Павловна съехала в свою квартиру, но приезжала каждый день под предлогом помощи по дому, так как беременность у Лены протекала тяжело. Её тошнило до шестого месяца, потом начались отёки, давление, угроза преждевременных родов. Максим смотрел на её распухшее тело с брезгливостью, которую даже не пытался скрыть. Людмила Павловна все время контролировала: что она ест, сколько гуляет, гладит ли бельё.
— Ты вообще готовилась к материнству? — строго спрашивала свекровь, заглядывая в пустой холодильник. — Где полноценное сбалансированное питание? Где фрукты? Какая легкомысленная молодёжь! Ни о чём не хотят думать!
Лена плакала по ночам в ванной, чтобы Максим не слышал. А он слышал, но молчал. Или говорил: «Мать вообще-то тебе добра желает. Слушай и принимай к сведению».
Роды были тяжёлыми, экстренное кесарево. Лена очнулась от на ркоза в палате, с жуткой болью внизу живота, и первое, что она спросила у медсестры: «У меня дочка? С ней всё в порядке?».
Медсестра удивлённо кивнула и принесла ей малышку — маленькую, красную, сморщенную, с пузырьком на губе. Лена взяла её на руки и заплакала. Она чувствовала, как пахнет от этой крохи чем-то чистым, родным. Впервые за долгое время ей показалось, что всё будет хорошо.
Но тут в палату вошла Людмила Павловна и Максим.
— Дай-ка, — сказала она требовательно и чуть ли не силой забрала дочку у Лены — Ты после на ркоза, у тебя ещё руки дрожат. Я подержу.
И держала. Держала всё время, пока длилось посещение. Максим стоял рядом, смотрел на дочь и улыбался матери. Елену он даже не поцеловал. Только на прощание коротко сказал: «Дочь назовём Алёной. Это имя нравится маме и мне. А ты молодец. Отдыхай» — и ушёл.
Они долго разговаривали с врачом. Двое суток дочку Лене не давали. На третий день у неё начались проблемы с молоком. Алёнка не брала грудь, кричала, выгибалась. Приходила консультант по грудному вскармливанию, помогала, учила. Лена старалась, но каждый раз, когда дочка начинала плакать, у неё внутри всё сжималось от страха. Я плохая мать, — думала она. Я не справляюсь.
Людмила Павловна приходила два раза в день и каждый раз заставала невестку в слезах.
— Нервы, — говорила свекровь врачу. — У неё нервы. Это опасно. Надо показать психиатру.
— Это нормально для первых дней, — отвечал доктор. — Послеродовая депрессия бывает у многих.
— Вот именно, депрессия, — кивала Людмила Павловна. — Опасное состояние.
Лена не понимала, что происходит, пока на пятый день не пришёл Максим с пакетом лекарств.
— Это успокоительное, — сказал он. — Врач прописал. Принимать три раза в день.
— Я не буду пить, — ответила Елена. — Я кормлю.
— Ты не кормишь, — отрезал Максим. — Ребёнок на смеси уже которые сутки. Ты всё равно не можешь её кормить. А эти твои истерики… Мать говорит, что ты себя не контролируешь.
— Какие истерики? — Елена почувствовала, как внутри поднимается горячая волна. — Я просто плачу! Это нормально! Мне больно, я боюсь, я пока не понимаю, как правильно делать, но это пройдёт!
— Вот именно, ты не понимаешь, что делаешь, — спокойно сказал Максим. — Поэтому я принял решение. Пока ты не пройдёшь обследование и не начнёшь лечение, Алёна поживёт у моей матери. У неё есть условия, дом за городом, свежий воздух.
Елена смотрела на него и не верила. Она ждала, что он скажет: «Шучу». Или: «Я ду рак, прости». Но он стоял с каменным лицом, и в его глазах не было ничего, кроме усталости и раздражения.
— Ты не имеешь права, — прошептала она. — Это мой ребёнок.
— Вообще-то наш, — поправил он. — Я её отец. И я отвечаю за её безопасность.
На шестой день, когда Лену выписывали, Алёнку к ней не принесли. Медсёстры отводили глаза. Заведующая отделением сухо сказала, что отец оформил временное проживание ребёнка у бабушки, всё законно, есть заявление, есть согласие органов опеки.
— Какое согласие? — закричала Елена. — Я не давала никакого согласия!
— Ваш муж сказал, что вы в тяжёлом психологическом состоянии и сами попросили помочь с ребёнком, — ответила заведующая. — У нас есть справка от психолога.
Справку дал психолог, с которым Лена проговорила двадцать минут на четвёртый день после родов. Она плакала и говорила, что боится, что не справится. Она не говорила, что хочет отказаться от ребёнка. Но в справке было написано иначе.
Она вышла из роддома одна. Без цветов, без мужа, без дочери. С пакетом, в котором лежали её тапочки и детская распашонка, которую она взяла на всякий случай и которая оказалась не нужной.
Она пошла домой, но не смогла в него попасть. Её вещи были собраны в чёрные мусорные пакеты и выставлены в коридор. Квартира была заперта. Максим не брал трубку. Людмила Павловна ответила на третий звонок и сказала спокойным, голосом, похожим на приговор:
— Елена, не истери. Ты сейчас не в состоянии заботиться о ребёнке. Мы дадим тебе время прийти в себя. Если ты пройдёшь лечение и докажешь, что ты адекватна, мы не будем препятствовать общению. А пока не звони.
И повесила трубку.
Три дня Лена жила у подруги, потом сняла эту комнату в общежитии на окраине города. Она написала заявление в полицию, но там развели руками: ребёнок с отцом, заявление от матери о временной передаче есть, опека не против. Гражданско-правовые отношения, приходите в суд.
Она пошла к юристу. Тот, посмотрев документы, покачал головой:
— Шансы есть, но процесс долгий. У мужа хороший адвокат, мать — судья в отставке со связями. Вам нужно срочно проходить независимую психиатрическую экспертизу, доказывать, что вы вменяемы. И готовиться к тому, что ребёнка вам сразу не отдадут. Скорее всего, назначат график встреч. Если повезёт.
— Но она моя, — сказала Елена. — Я родила её.
— Закон, к сожалению, смотрит не только на факт рождения, — ответил юрист. — Он смотрит на интересы ребёнка. И если муж докажет, что вы психически нестабильны…
— Я не психически нестабильна, — перебила Елена. — Я просто плакала. Я просто боялась. Разве это преступление?
Юрист промолчал.
Она сидела на краю чужой кровати, смотрела на мокрое пятно на футболке и чувствовала, как молоко продолжает течь. Где-то там, за городом, в доме Людмилы Павловны, её дочь пьёт из бутылочки смесь. И, возможно, уже привыкла к чужому запаху. И, возможно, уже не ждёт маму.
Она встала, подошла к маленькому зеркалу над умывальником. На неё смотрела чужая женщина — с опухшим лицом, тусклыми волосами, в мокрой футболке. Женщина, которую муж назвал психопаткой, свекровь — истеричкой, а юрист — нестабильной.
Она отвернулась от зеркала и начала одеваться. В одиннадцать у неё встреча с адвокатом. Она будет доказывать, что она нормальная. Что её горе — это не безумие, а любовь. Что её слёзы — это никакая не угроза, а материнство.
Она вышла на улицу. Мартовское солнце слепило глаза. Ветер дул в лицо, и она шла, чувствуя, как холод пробирается под куртку и ежилась, боясь простыть.
У дверей адвокатского офиса стоял Максим. В новом пальто, свежевыбритый, спокойный. Он посмотрел на неё и отвернулся.
— Ты опоздала, — сказал он.
— Я здесь, и пришла вовремя. — ответила она.
Они вошли в здание вместе, но держались так, словно были врагами. И Лена вдруг подумала, что, возможно, так оно и есть. Что война за дочь уже началась, и в этой войне нет правил, нет жалости, нет места той любви, на которую она так надеялась.
Она вошла в кабинет, села на стул и сжала в кармане сложенное вчетверо свидетельство о рождении. На листе бумаги было написано, что она — мать. Она хотела верить, что этого достаточно. Но где-то глубоко внутри, ныла пустота, она уже знала: этого недостаточно.
Совсем недостаточно.
Прошло два месяца.
Лена сидела на скамейке в городском сквере и смотрела, как по дорожке бегают голуби. Ранняя весна превратилась в холодную, сырую весну, которая никак не хотела уступать место теплу. Она куталась в старую куртку, под которой уже не было той тяжести в груди. Молоко пропало через три недели после того, как Алёнку забрали. Сначала оно просто перестало прибывать, а потом исчезло совсем, как будто организм сдался, поняв, что ребёнка всё равно нет.
Она прошла обследование. Три недели в областном психоневрологическом диспансере, куда легла добровольно, чтобы доказать, что ей нечего скрывать. Врачи сказали: «Послеродовая депрессия лёгкой степени, на данный момент состояние компенсировано, в стационарном лечении не нуждается». Она принесла эту справку в суд, приложила к делу, но адвокат Максима уже успел представить свою — от частного психиатра, с которым Людмила Павловна дружила ещё со времён работы в суде. В той справке было написано: «Пограничное состояние, рекомендовано наблюдение, ограничение контактов с ребёнком до стабилизации».
Две справки, два диагноза, две правды. Судья, пожилая женщина с усталым лицом, посмотрела на обе и сказала: «Назначим независимую экспертизу. Ждите».
Лена ждала. Ждала и ходила на встречи с психологом, которые сама себе организовала, чтобы не было повода сказать, что она уклоняется от помощи и наблюдения. Ждала и каждый день писала письма дочери в толстую тетрадь в клетку. Письма, которые Алёнка сможет прочитать, когда вырастет... если только Лене позволят быть рядом.
Максим за это время не позвонил ни разу. Только через адвоката: «Ознакомьтесь с документами», «Явитесь в суд», «Подтвердите получение». Официально, сухо, как будто они делили совместно нажитое имущество, а не решали судьбу маленького человека.
Людмила Павловна прислала одно сообщение. С фотографией. На фото Алёнка лежала в дорогой кроватке с балдахином, в кружевном конверте, и спала, поджав кулачки к лицу. Под фото было написано: «Ребёнок здоров, развивается по возрасту. Не волнуйся, у нас всё хорошо».
Лена смотрела на эту фотографию три часа. Она пыталась разглядеть черты лица в маленьком личике. Нос вроде бы её. Губы тоже. Но глаза, даже закрытые, чувствовались Максимовы. Или Людмилы Павловны. Она не могла понять. Слишком маленькая и нечёткая фотография...
Продолжение здесь: