Толя сказал, что подаёт на развод, за завтраком. Павлик ел кашу, и выпучил на отца глаза. Я не поверила. Подумала, что очередная угроза, как бывало и раньше. Он кричал, я плакала, потом мы мирились.
Он сказал: «Чтобы ты поняла серьёзность ситуации».
Я поняла.
Мы прожили тринадцать лет. Никогда не было денег. Я работала в школе, он на стройке, потом в такси, потом опять на стройке. Квартира съёмная, мебель чужая, на стенах обои в цветочек, которые я ненавижу. Он говорил, что потерпим, что всё наладится. Я терпела. Когда родился Павлик, я сидела в декрете два года, считала копейки, откладывала на памперсы. Он приходил уставший, я молчала. Не возбухала.
Потом ему повезло. Нашёл место, где платили нормально. Я обрадовалась, думала, начнём откладывать, снимим квартиру получше. Он стал работать ещё больше, возвращаться позже. Я ждала.
Теперь я сижу на кухне одна. Смотрю на стул, где он сидел. Павлик спит. Тишина, только холодильник гудит.
Он ушёл три недели назад. Собрал сумку, сказал: «Я больше не могу». Я спросила: «Что?» Он сказал: «Ты меня не слушаешь. Ты зудишь, ворчишь, всем недовольна. Ты приводишь примеры из прошлого, которых я не помню. Я не могу так жить».
Я хотела сказать, что это неправда. Что я слушаю. Что я молчала тринадцать лет. Но он уже надевал куртку.
— Алина, мне нужна тишина.
— А мне нужен муж.
— Тогда надо было себя вести по другому.
Он ушёл. Я стояла в прихожей, смотрела на закрытую дверь. Павлик вышел из комнаты, спросил, куда пошёл папа. Я сказала, что уехал по работе.
Он звонит каждый день. Спрашивает, как Павлик, как я. Говорит, что поможет деньгами. Я отвечаю коротко, вешаю трубку. Потом смотрю на телефон, жду, что напишет ещё. Он не пишет.
Вчера я сказала, что хочу подписать мировое соглашение. Он удивился.
— Зачем?
— Чтобы разделить имущество.
— У нас нет имущества.
— Ну, какое-то, да есть. Но главное - есть долги.
— Я выплачу.
— Я верю, Толя. Но хочу официально. Чтобы ты не передумал.
Он молчал. Потом сказал:
— Хорошо. Как скажешь.
Я повесила трубку. Тринадцать лет я была его женой. Теперь я бывшая жена, которая подписывает бумаги, чтобы он не передумал помогать и гасить свои кредиты.
Подруга Лена говорит: «Ты сама виновата. Он мужик, ему нужно, чтобы его слушали и им восхищались, поддерживали, а ты вечно лезешь». Я не лезу. Я хочу, чтобы меня слышали. Тринадцать лет я слушала про его неудачи, про то, как ему не везло, как начальник козёл, как директор не заплатил. Я жалела его. Все жалели. Мать жалела, друзья жалели, я жалела. Он привык, что его жалеют. А когда появились деньги, он перестал нуждаться в жалости. И во мне.
— Ты изменилась, — сказал он перед уходом.
— Я не изменилась.
— Раньше ты была мягче.
— Раньше ты был нормальным, – не выдержала я в тот момент.
Он не ответил.
Я думаю о том, вернётся ли он. Говорит, что никого у него нет. Я верю. Он всегда был честный, когда дело касалось отношений. Врал только о том, что всё наладится. Что мы купим квартиру. Что поедем на море. Что я отдохну. Я не отдохнула.
Сегодня я сидела в парке, смотрела на детей. Павлик лазал по лазалкам, я смотрела на него и думала о том, что он похож на отца. Та же улыбка, тот же упрямый подбородок.
— Мам, а папа приедет завтра?
— Не знаю.
— Он обещал сходить в кино.
— Раз обещали, тогда приедет.
Павлик кивнул. Убежал. Я осталась на скамейке. Вечер был холодный, я натянула куртку. Думала о том, что Анатолий обещал многое. И я верила. Тринадцать лет верила. Теперь он говорит, что я не даю ему покоя. Что я перебиваю. Что я живу прошлым.
Может, он прав. Я живу прошлым. Потому что в прошлом он был рядом. Спал рядом, разбрасывал носки, кидал белье в стирку и оставлял грязную посуду на столе. Я помню, как мы познакомились, как он держал меня за руку в кино, как мы снимали первую квартиру, как он сказал: «Потерпи, всё у нас будет». Я терпела.
Теперь он говорит, что ему нужна тишина. Я даю ему тишину. Не звоню, не пишу, не приезжаю. Он звонит сам. Спрашивает, как я. Я говорю: «Нормально». Он говорит: «Ты обижена». Я говорю: «Нет». Он вздыхает.
— Алин, я не хотел, чтобы так получилось.
— А как ты хотел?
— Чтобы ты меня услышала.
— Я слышу.
— Ты слышишь, но не понимаешь.
— Объясни.
— Я устал. Я работаю как лошадь. Я хочу прийти домой и отдохнуть. А ты начинаешь: «помнишь, как ты не пришёл на выпускной?», «помнишь, как ты обещал квартиру?». Я помню. Я не забыл. Но я не могу вернуть прошлое.
— Я не прошу вернуть. Я прошу быть здесь.
— Я здесь. Но тебе мало.
Он прав. Мне мало. Мне мало видеть его по вечерам, когда он падает с ног. Мне мало слышать, что он устал. Мне мало обещаний, которые не сбываются. Я хочу, чтобы он был рядом. Не телом — головой. Чтобы он помнил, что я ждала. Что я не спала ночами, когда он не возвращался. Что я верила. И что теперь я не знаю, во что верить.
Павлик подбежал, схватил за руку.
— Мам, пойдём домой.
— Пойдём.
Мы шли по аллее. Деревья голые, ветер, где-то лаяла собака. Я держала сына за руку, думала о том, что он будет расти, и я буду вспоминать этого мужчину, который не смог остаться. Или я не смогла его удержать.
Дома я включила свет. Пошла на кухню, поставила чайник. Павлик сидел в комнате, рисовал. Я смотрела на его рисунок. Дом, дерево, солнце. Три фигуры.
— Это мы, — сказал он. — Папа, мама и я.
— Красиво.
— Он приедет? Он обещал кино.
— Приедет.
Я не знала, правду ли говорю. Он обещал. Он всегда обещал.
Вечером позвонил.
— Алин, я завтра заберу Павлика в кино. Во сколько удобно?
— В двенадцать.
— Хорошо. Я приеду.
— Анатолий.
— Что?
— Ты вернёшься?
Он молчал. Я ждала.
— Я не знаю, — сказал он.
— А если я перестану?
— Что?
— Перебивать. Приводить примеры. Жить прошлым.
— Ты не перестанешь.
— Попробую.
— Алина, не надо. Не верится уже.
— А как ты хочешь?
— Не знаю. Просто жить. Без скандалов. Без обид.
— Я не скандалю.
— Ты не кричишь, но с тобой невозможно..
Он повесил трубку. Я смотрела на телефон. Хотела перезвонить, сказать, что я могу молчать, если нужно. Что я могу слушать. Что я могу быть другой. Но я не позвонила.
Утром я встала рано. Сварила кофе, села у окна. За окном было серо, пасмурно. Я смотрела на пустую улицу, думала о том, что тринадцать лет я ждала, когда он станет другим. А он ждал, когда я стану другой. Мы оба ждали. И оба устали.
Павлик проснулся, прибежал на кухню.
— Папа скоро?
— К двенадцати.
— А ты поедешь?
— Нет.
— Почему?
— У меня дела.
Он насупился. Я погладила его по голове.
— Ты с папой, а я потом приду.
— Хорошо.
Он убежал одеваться. Я сидела, смотрела на часы. Десять, одиннадцать, двенадцать. Звонок в дверь. Павлик побежал открывать. Я осталась на кухне.
— Папа! — крикнул сын.
— Привет, чемпион.
Я слышала его голос. Низкий, спокойный, и уже чужой. Он не зашёл на кухню. Не спросил, как я. Просто забрал Павлика, и дверь закрылась.
Я подошла к окну. Они шли по улице, Павлик держал его за руку. Анатолий что-то рассказывал, сын смеялся. Я смотрела, как они уходят. Думала о том, что я тоже могла бы идти с ними. Но он не позвал. Я не напросилась. Мы не вместе.
Вечером Павлик вернулся. Весёлый, с попкорном, с билетом в руке.
— Мам, мы смотрели про роботов! Папа сказал, что в следующий раз пойдём втроём, если я захочу, и ты захочешь. Я хочу! А ты?
— Хорошо.
— Он тебя любит, — сказал Павлик.
Я не ответила.
Ночью я не спала. Лежала, смотрела в темноту. Думала о том, что он говорил: «Ты не перестанешь». Может, он прав. Я не умею быть другой. Я умею ждать, терпеть, надеяться. А он умеет уходить.
Позже я подписала мировое соглашение. Пришла, поставила подпись. Анатолий пришёл через час, тоже подписал. Мы вышли вместе.
— Алина, — сказал он.
— Что?
— Ты как?
— Нормально.
— Я помогу.
— Знаю.
— Я правда хочу, чтобы у тебя всё было хорошо.
— У меня будет.
Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Хотела спросить: «Ты вернёшься?» Но не спросила. Потому что знала ответ. И я очень боялась его услышать.
— Пока, — сказал он.
— Пока.
Он пошёл к машине. Я стояла, смотрела. Он сел, завёл мотор, уехал. Не оглянулся.
Я развернулась и пошла в другую сторону. Ветер дул в лицо, я натянула капюшон. Думала о том, что теперь я бывшая жена. Которая подписала бумаги, чтобы он не передумал помогать. Которая не долюбила, не попросила, не удержала.
Я шла по улице, мимо домов, мимо магазинов. Люди шли на работу, кто-то спешил, кто-то нет. Я никуда не спешила. У меня не было дома, куда я хотела вернуться. Была квартира, где ждал Павлик. Но это не дом. Это место, где мы жили, пока он не ушёл.
Я остановилась у перехода. Горел красный. Я ждала. Думала о том, что если бы я могла повернуть время, я бы слушала больше. Не перебивала. Не напоминала о прошлом. Больше поддерживала. Больше восхищалась. Может, он бы остался. А может, ушёл бы всё равно. Я не узнаю.
Загорелся зелёный. Я пошла. Сделала несколько шагов и остановилась. Обернулась. Улица была пуста. Ни его машины, ни его самого.
Я повернулась и пошла дальше. Домой, где меня ждал сын. И тишина, которую я теперь должна заполнить чем-то другим. Надежда таяла, но ещё не исчезла. Даже теперь. Даже сейчас.
Я не знала. Я знала только, что всё ещё люблю его. Я знала, что хочу, чтобы он передумал. Что завтра он позвонит. Спросит, как Павлик. Скажет, что поможет. И я отвечу. Коротко. Вежливо. Без надежды в голосе, но с надеждой вглубине души.
Потому что надежда не кончилась. Не смотря на тринадцать лет, которые я ждала, когда он станет другим. А он ждал, когда я стану другой. Мы не дождались. И теперь я иду одна. И это, наверное, и есть начало. Или конец. Я не различаю. Но иду.
Рекомендую почитать: