Баня стояла на отшибе, за гаражным кооперативом, где фонари не горели уже лет десять.
В предбаннике пахло мокрым деревом, дешёвым табаком и тем особенным запахом распаренного веника, который не спутаешь ни с чем.
На шаткой скамейке стояла початая бутылка, три стакана и тарелка с почерневшими солёными огурцами.
Коля сидел на нижней полке голый по пояс, свесив руки к коленям. Пар от каменки валил густой стеной, но Коля, казалось, его не замечал. Он смотрел в одну точку — на ржавый гвоздь в косяке.
— Врут они все, — сказал он негромко, но так, что слова отчётливо прозвучали сквозь шипение раскалённых камней. — До единой. И не потому, что жизнь заставляет. А потому, что так устроены. Природа их бабская такая. Врать нам.
Витек сидел напротив, на верхнем ярусе, и аккуратно, с какой-то даже брезгливой осторожностью, обматывал ручку ковша полотенцем, чтобы не обжечься. Услышав Колины слова, он замер, потом отложил ковш и снял панамку — единственный предмет гардероба, который он упорно не снимал даже в парилке.
— Это ты сейчас всех под одну гребёнку? — Витек говорил спокойно, но в голосе прорезалась та особая нотка, с которой люди начинают спор, зная, что правы на все сто. — Серьёзно? Всех? Три с половиной миллиарда?
— А ты мне назови, — Коля не повышал тона. Он вообще никогда не повышал тона, когда был уверен. — Хоть одну. Живую. Не из телевизора. Кто верная и не врёт.
— Моя мать.
— Мать — не в счёт. Мать — это святое. Я про баб, с которыми спишь.
Витек хмыкнул, поправил панамку.
— Значит, слушай. У меня есть знакомая. Лена. Так вот она своему первому мужу изменила один раз, в молодости, дура была. И после этого, говорит, такой стыд её сожрал, что она десять лет ходила как пришибленная. Второму мужу она и ни-ни. И не потому, что боялась. А потому, что ей физически плохо становилось от одной мысли. Эта не врёт, Коля. Я такие вещи за версту чую.
— Лена, значит, — Коля кивнул, будто соглашаясь. — Ну во-первых, в первый раз-то всё-таки изменила. А во-вторых, эта Лена тебе, случаем, не рассказывала, как она со своим бывшим одноклассником на юбилее встретилась? Года три назад? Всю ночь в подсобке ресторана школьные «огоньки» вспоминали?
Витек дёрнулся.
— Откуда ты...
— Я, Витёк, шиномонтаж держу. Ко мне машины со всего города ездят. И мужики ездят. И бабы ездят. Бабы, знаешь, ещё больше языками чешут, когда думают, что шиномонтажник — это как таксист, невидимка. Твоя Лена, может, и святая. А может, и нет. Но я не про неё. Я про всех.
Диман сидел в углу на перевёрнутом тазу, потому что табуреток не хватило. Он вообще не лез в разговор, только иногда подливал воды на каменку, и тогда баню заволакивало новым, обжигающим облаком. Диман был вдовцом. Жена его ушла восемь лет назад, но не к любовнику. С тех пор он ходил в баню каждую субботу, пил ровно четыреста граммов водки, парился до потери пульса и никогда никого не осуждал.
— Коль, — подал голос Диман, когда шум пара немного утих. — А ты сам-то?.. Ну, то есть... Ты ж не монах.
— Я — дурак, — Коля взял стакан, выдохнул в него, будто сдувая пыль, и опрокинул одним движением. — Дважды дурак. Первый раз — когда женился, думая, что она меня дождётся из армии. Не дождалась. Второй раз — когда поверил, что вторая — другая. Другая оказалась ещё хлеще. Первая хоть врать стеснялась, а вторая — с открытым забралом. «Коля, ну ты чего, это же просто друг». Друг, который потом у неё на шкафу трусы сушил.
— А может, дело не в них? — Витек подался вперёд, локти упёр в колени. — Может, дело в том, кого ты выбираешь? Есть же бабы, которые сидят дома, детей растят, огороды горбатят. Им не до...
— Сидят, — перебил Коля. — Сидят. Потому что сил нет. А как силы появятся? Как дети подрастут? Как муж на вахту уедет? Я тебе больше скажу. Я знаю одну. Тридцать лет в браке. Трое детей. Всё при ней — мужик на руках носит, дом, хозяйство, внуки уже. И вот на пятидесятилетие подруги — в сауну собрались. Того-сего. И что ты думаешь? Через месяц она от мужа съехала. К тридцатипятилетнему. И плакала потом, что двадцать лет жизни просрала, боялась себе правду сказать.
— Ну и что? — Витек даже покраснел. — Это её личный выбор!
— А я про что? — Коля развёл руками. — Выбор. Только одна выбирает — остаться. А другая — уйти. И никто, Витёк, не знает, какая из них проснётся завтра. Даже она сама. Вот в чём беда. Не в том, что они врут. А в том, что они сами не знают, когда врут, а когда — правда.
Повисла тишина. Только дрова потрескивали да где-то за стеной капала вода — монотонно, как часы.
Диман вдруг встал с таза. Кряхтя, разогнул спину, вышел, налил себе полстакана, выпил не закусывая.
— А я, мужики, — сказал он, глядя в мутное оконце, за которым чернела ночь, — ни одной не верю. С тех пор, как Зойка... как её не стало. Ни одной. Но при этом, — он повернулся к ним, и лицо его было странно спокойным, — при этом поминаю её только добрым словом. Как так?
Они молчали. Витек открыл было рот, но Коля перехватил его взгляд и покачал головой — не надо.
— А так, — продолжил Диман. — Потому что врали они или не врали — это уже не важно. Важно, что было. Дети, квартира, море на двоих. То, что я её держал за руку, когда она уходила. Не врут такие вещи. А всё остальное... — он махнул рукой, — ...сотрясение воздуха.
Коля крякнул, полез в ведро за новым веником. Витек сидел, уставившись в пол, и даже панамка его сползла на затылок, но он не поправлял.
— Знаешь, Витёк, — сказал Коля, разматывая бечёвку на черенке. — Я тебе завидую.
— Чему?
— А тому, что ты ещё можешь верить. Что споришь со мной, злишься, краснеешь. Значит, есть для чего. А я уже — нет. И Диман — нет. Мы вышли в тираж. А ты ещё бегаешь.
Помолчали.
— А ты, Витёк, вообще не имеешь права судить, — Коля вдруг усмехнулся, но беззлобно. — Тебя дома жена ждёт. Дети спят. Ты ей, небось, сказал, что с мужиками в баню, до полуночи. А уже первый час. И ничего. Сидишь. Споришь. А она, поди, трубку рвёт?
Витек машинально глянул на телефон. Ни звонков, ни сообщений.
— Не рвёт, — сказал он тихо.
— Вот именно. Потому что верит. Что ты тут, с нами, паришься. А не где-нибудь. Верит, Витёк. А ты тут про баб рассказываешь, которые врут. Сам-то ей сегодня врёшь?
Витек промолчал.
— То-то, — Коля поднял стакан. — За верность. Пусть ей никогда не придётся узнать, что мы тут на самом деле обсуждаем.
Витек не чокнулся.
Диман кашлянул.
— Коль, хватит уже. Довёл парня.
— Я не довожу. Я правду говорю.
— Правда у каждого своя.
Послышался звук мотора. Фары полоснули по запотевшему окошку.
Коля выглянул в щель между занавеской и стеной, крякнул.
— Наши, — сказал коротко. — Старые знакомые.
Стук. Дверь распахнулась настежь. В предбанник влетела Танька, за ней Галя, за Галей — Света. Все трое в пуховиках нараспашку, с пакетами, из которых торчало горлышко шампанского.
— О, а вы уже здесь! — заорала Танька с порога. — А мы вам обзвонились, купить чего надо? Колька, телефон на что?
— На то, чтоб не звонили, — Коля улыбнулся. Впервые за вечер.
Галя уже стащила сапоги, натягивала прям поверх джинсов халат.
— Диман, привет, живой? — шлёпнула его по плечу. Диман кивнул.
— Витёк! — Света плюхнулась рядом с ним на лавку, от неё пахло морозом и сладкими духами. — А ты чего такой кислый? Жена не пускает?
— Пускает, — буркнул Витек.
— Ну и отлично. Значит, сегодня гуляем.
Женщины раздевались быстро, по-хозяйски, как будто бывали здесь сотни раз. Танька уже открывала шампанское, Галя разливала по пластиковым стаканчикам.
— Ну, мальчики, — Танька подняла свой. — За встречу.
Чокнулись. Витек пил со всеми.
— А мы сейчас в парную, — Света потянулась, халат распахнулся. — Кто с нами?
— Все пойдут, — сказала Галя. — Не маленькие.
Танька уже стояла у двери, нетерпеливо ждала.
— Ну, вы долго?
Колян поднялся первый. Кивнул остальным.
— Пошли.
Диман встал, не говоря ни слова, взял веник.
Витек задержался на секунду. Посмотрел на свой телефон — тот молчал. Жена спала, наверное. Или не спала. Или верила. Или не верила, но молчала.
— Витюша! — позвала Света из-за двери. — Не отставай!
Виктор поднялся. На пороге обернулся — предбанник был пуст, только лампочка гудела, да стояли недопитые стаканы.
Потом закрыл дверь.
В парной уже было тесно. Сидели вперемешку, никто не разбирал. Густой пар застилал глаза, не видно было, кто с кем рядом. Только слышно было, как плещут на камни, да чей-то смех.
Витек сел на свободное место. Рядом, плечом к плечу, оказалась Света.
— Хорошо, — сказала она.
— Хорошо, — сказал он.
И правда, было хорошо. Хоть и знал он эту компанию сто лет. Хоть и знал, что через пару часов надо ехать домой. К жене. К детям. К той, которая верит.
А сегодня — сейчас была баня. И пар. И чужие женщины.
И ни одной мысли о том, что всё это значит. Потому что в бане мысли — они как пар. Приходят и уходят. Остаётся жар.
Рекомендую почитать: