Вот и наступило 8 марта. Я с самого утра у плиты.
Он вернулся домой, протянул мне пакет. Красный, явно купленный в магазине при входе, потому что больше он никуда не заезжал. Я развернула. Набор лопаток. Три штуки, силиконовые, розовые, с петельками, чтобы вешать на крючок.
— Это мне?
— Ну да, — Рома смотрел на меня, улыбался, довольный. — Пригодится.
Я держала их в руках. Силиконовые, легкие, ни черта не стоящие. В углу кухни, на столе, стояли цветы. Огромный букет, метровый, в корзине, с лентами. Роскошные цветы, какие-то ветки, флористы явно старались. Я видела этот букет, когда утром вошла. Подумала: надо же, Ромочка расстарался. Даже не спросила, кому, подумала – ну ведь мне.
Теперь не надо было спрашивать.
— Ром, — сказала я, — это мои цветы?
Он посмотрел на букет, потом на меня.
— Нет, это маме. Я ей каждый год дарю.
— Каждый год?
— Ну да. Она любит цветы.
— А я?
— Ты что? У тебя есть новые классные лопатки.
Я смотрела на него. Стояла на кухне, в том самом доме, который мы купили в ипотеку, где я клеила обои, выбирала плитку, ездила на рынок за штукатуркой. Где я варила супы, пекла пироги, мыла полы, рожала его ребенка, которого теперь забираю из сада. Стояла в старом топике растянутом, и смотрела на розовые лопатки.
— Ром, какие мои любимые цветы?
Он как раз взялся за корзину, перенести в другую комнату, и замер.
— Что?
— Какие мои любимые цветы? Ты знаешь?
— Ну... тюльпаны?
— Нет.
— Розы?
— Какие?
Он смотрел на меня, как на задачку, которую не может решить. Я ждала. Он молчал.
— Ром, мы десять лет вместе. Десять. Ты хоть раз дарил мне цветы просто так? Не на восьмое марта, не на день рождения, не потому, что тебе сказали, что надо. Просто так?
— Я дарю.
— Когда?
Он молчал. Я знала, что он не помнит. Потому что не дарил. Потому что маме дарил. Маме — огромные букеты, корзины, композиции. А мне — лопатки.
— Ир, ну чего ты? — он сделал шаг ко мне. — Это просто цветы. Ты же не любишь цветы.
— Откуда ты знаешь, что я не люблю?
— Ты никогда не просила.
— Я должна просить? Я должна тебе говорить, что хочу, чтобы муж подарил мне цветы? Ты сам не догадываешься?
— Ир, ну не начинай. У меня был тяжелый день.
— У меня тоже. У меня каждый день тяжелый. Ты знаешь, какой сегодня день?
— Восьмое марта.
— Нет. Сегодня день, когда твоя мама получила шикарный букет, а твоя жена получила лопатки. Чтобы готовила тебе ужин.
Он поморщился. Я знала это лицо. Лицо человека, который считает, что я преувеличиваю. Что я истеричка. Что из мухи делаю слона.
— Ир, лопатки — это полезный подарок. Ты же готовишь.
— Я готовлю для тебя. Для твоего сына. Для твоей мамы, когда она приходит в гости и говорит, что я не так солю. Я готовлю, потому что если я не приготовлю, мы будем есть пельмени из магазина, потому что ты не умеешь даже яйца сварить. И за это я получаю лопатки.
— Ир, хватит.
— Не хватит. Я хочу знать, почему твоя мама получает цветы, а я — нет.
— Потому что она мама.
— А я кто?
— Ты жена.
— И что? Жена не заслуживает цветов?
— Заслуживает. Но ты же не моя мама.
Он сказал это так спокойно. Так уверенно. Как будто объяснял ребенку, почему дважды два четыре. Я смотрела на него. Который только что сказал: «Ты же не моя мама».
— Ром, — сказала я, — а что я для тебя?
— Жена.
— Это функция. Как лопатки. Есть лопатки — есть жены. Есть мама — есть цветы.
— Ир, ты придумываешь. Я люблю тебя.
— Как? Как ты меня любишь? Как маму? Как жену? Как кухонную утварь?
— Прекрати.
— Не прекращу. Я хочу знать, какие мои любимые цветы.
— Ир...
— Назови. Хотя бы один. Какой цветок я люблю?
Он смотрел на меня. Открывал рот, закрывал. Я ждала. Сердце колотилось, руки тряслись. Я чувствовала, что сейчас или разревусь, или закричу.
— Хризантемы, — сказал он.
— Что?
—Хризантемы. Ты любишь хризантемы. Я помню, ты говорила.
Я засмеялась. Не потому, что было смешно. Потому что не было сил плакать.
— Я терпеть не могу хризантемы!
— Запомню.
— Не запомнишь. Ты не запомнишь, потому что тебе не нужно помнить. Я — жена. У меня есть функция. Я готовлю, я убираю, я рожаю детей, я терплю твою маму, которая приходит и говорит, что я не так солю. А мама — это мама. Ей нужны цветы. Ей нужно внимание. Ей нужно, чтобы сынок заботился. А я... я получаю лопатки.
Я вышла из кухни. Прошла в спальню. Села на кровать. Смотрела на свои руки. Красные, в трещинах, от воды, от моющих средств. Руки, которые готовили, убирали, стирали, гладили. Руки, которые держали его ребенка. Руки, которые он держал, когда говорил, что любит.
Он вошел. Сел рядом.
— Ир, ну чего ты? Это же просто цветы.
— Тогда купи мне цветы.
— Куплю. Завтра.
— Нет. Сегодня.
— Хорошо, куплю.
— Какие?
— Ну... какие ты хочешь?
— Ты не знаешь.
— Ир, ну скажи.
— Нет. Ты должен знать.
Он молчал. Я смотрела на него. На мужчину, который не знает, какие цветы любит его жена. Который дарит маме розы и лилии, а жене — лопатки. Который считает, что этого достаточно.
— Ром, — сказала я, — а что ты подаришь маме на следующий год?
— Не знаю. Что-нибудь красивое, нужное.
— А мне?
— Ну... может, форму для запекания? Тебе же нужна была.
Я встала. Подошла к шкафу, достала сумку.
— Ир, ты чего?
— Собираю вещи.
— Зачем?
— Поеду к маме.
— К маме? К какой?
— К своей. У которой есть дочь, а не лопатки.
— Ир, не глупи. Что скажут люди?
— Люди? — я повернулась к нему. — Какие люди? Твоя мама, которая скажет, что я истеричка? Или твои друзья, которые скажут, что баба чокнулась? Мне плевать, что скажут люди. Мне не плевать, что мой муж подарил мне лопатки на восьмое марта, а своей маме — шикарный букет. И не знает, какие цветы я люблю.
— Ир, ну прости. Я дурак.
— Да, дурак. Но дело не в этом. Дело в том, что я для тебя не человек. Я — функция. А мама — человек. И я устала быть функцией.
Я застегнула сумку. Надела пальто. Рома стоял в дверях, смотрел.
— Ир, не уходи. Я куплю тебе цветы. Завтра. Самые красивые. Какие скажешь.
— Не надо. Если я скажу — это уже не подарок. Это заказ.
— Ну что мне сделать?
— Подумать. На десять лет вперед. И понять, что я — тоже человек. Который любит цветы. Который хочет, чтобы муж знал, какие. Который устал быть на втором месте после твоей мамы.
Я вышла. Он не побежал за мной. Я шла по улице, сжимала сумку, чувствовала, как холодный мартовский ветер дует в лицо. Вокруг были женщины с цветами. Тюльпаны, мимозы, розы. Все с цветами. А я — с сумкой, в которой лежали лопатки. Я их не выбросила, а взяла с собой. Не знаю зачем.
Села в такси, назвала адрес мамы. Она встретит, спросит, что случилось. Я скажу: «Ничего. Просто захотела тебя увидеть». Не скажу про лопатки. Не скажу про цветы. Не скажу про то, что мой муж не знает, какие цветы я люблю. Скажу, что просто соскучилась.
Мама поверит. Или сделает вид.
Я смотрела в окно. Город плыл мимо, витрины светились, женщины с цветами спешили домой. К мужьям, которые, наверное, знают, какие цветы они любят. Или не знают. Или знают, но дарят лопатки.
Я не знала. Я знала только, что сегодня я получила лопатки. И что завтра, может быть, получу цветы. Но уже не те. Не те, которые хотела. Потому что если я скажу — это уже не подарок. Это контроль. Это напоминание о том, что он не знал. И что я должна была сказать.
А я не хотела говорить. Я хотела, чтобы он знал. Сам. Как знает, что его мама любит розы и лилии. Как знает, что она любит огромные букеты, которые надо нести в корзине. Как знает, что она любит, когда сынок заботится.
А про меня он не знает. И не узнает. Потому что я устала напоминать. Потому что я устала быть функцией. Потому что я хочу быть человеком, который заслуживает цветов. Просто так. Без повода. Без напоминания. Без лопаток.
Такси остановилось. Я вышла. Поднялась к маме. Она открыла дверь, увидела меня, испугалась.
— Ира, что случилось?
— Ничего. Просто захотела тебя увидеть.
— А Рома? А Кирилл?
— Рома дома. Кирилл у него. Я на час.
— Проходи. Я чай поставлю.
Я вошла. В прихожей стояли цветы. Огромный букет, как у его мамы. Я посмотрела на маму.
— Это тебе?
— Да, соседка подарила. Она каждый год дарит. Знает, что я люблю.
— Что ты любишь?
— Хризантемы. Белые.
Я кивнула. Сняла пальто. Прошла на кухню. Села за стол. Мама наливала чай.
— Ира, ты плакала?
— Нет. Ветер.
— В марте ветер. Ты бы шапку носила.
Я улыбнулась. Мама села напротив. Смотрела на меня. Ждала. Я молчала. Потом сказала:
— Мам, а ты знаешь, какие цветы я люблю?
— Ромашки. Ты с детства любишь ромашки. Помню, как ты в садике...
— Помню, — сказала я. — Я помню. А он нет.
Мама не спросила, кто. Не надо было.
Мы пили чай. Молчали. За окном темнело. Я думала о том, что вернусь домой. Что завтра он купит цветы. Спросит, какие. Я скажу: «Ромашки». Он купит. Поставит в вазу. И будет считать, что всё исправил.
А я буду смотреть на ромашки и думать о том, что он не знал. Что он спросил. Что я сказала. Что это не подарок. Это ответ на вопрос.
Я допила чай. Встала.
— Мам, я пойду.
— Иди. Ира, не сердись на него. Мужчины такие. Им надо говорить.
— Я говорила.
— А он забыл. Не со зла.
— Знаю.
Я поцеловала маму. Вышла. Села в такси. Назвала свой адрес. Ехала по тем же улицам, но цветов уже не было. Витрины погасли. Женщины разошлись по домам. С цветами. Или без.
Я вошла в квартиру. Рома сидел на кухне, смотрел в окно. Увидел меня, встал.
— Ир, я купил.
Он достал из букет. Ромашки. Полевые, в простой бумаге. И где он только их сейчас раздобыл…
— Ты любишь ромашки. Я вспомнил.
Я смотрела на цветы. На его лицо. На руки, которые их держали.
— Ром, — сказала я. — Ты вспомнил сам или спросил у мамы?
Он молчал.
— Ром.
— Я спросил. Но я хотел сделать приятно.
Я взяла цветы. Поставила в вазу. Села за стол. Он сел напротив.
— Ир, я не знал. Прости. Я дурак.
— Не дурак. Просто ты меня не видишь. Ты видишь маму. Ты знаешь, что она любит. Ты помнишь. А меня ты не видишь. Потому что я всегда рядом. Я всегда есть. Я готовлю, убираю, стираю. Я как эти лопатки. Всегда под рукой. А мама — это мама. Её надо радовать. Её надо удивлять. Ей надо дарить цветы.
— Ир, это не так.
— Как? Как это? Скажи мне. Как это?
Он молчал. Я смотрела на ромашки. На белые лепестки, на жёлтые серединки. На цветы, которые я люблю с детства. Которые он вспомнил. Или не вспомнил. Но где-то нашел их в марте.
— Ром, — сказала я. — Я не прошу тебя перестать любить маму. Я прошу тебя заметить меня.
— Я замечаю.
— Нет. Ты меня используешь. А замечаешь маму.
— Ир...
— Я устала. Я правда устала. И если в следующем году я получу лопатки, а твоя мама — цветы, я не вернусь.
Я встала. Пошла в спальню. Легла. Закрыла глаза. Слышала, как он ходит по кухне, гремит посудой. Потом затих. Потом лёг рядом.
— Ир, ты спишь?
— Нет.
— Я люблю тебя.
— Знаю.
— Я запомню. Ромашки. Я запомню.
Я не ответила. Смотрела в потолок. Думала о том, что он запомнит. На год. Может, на два. А потом забудет. Потому что я всегда рядом. Потому что я не мама. Потому что я жена. Которой дарят лопатки.
Я закрыла глаза. Завтра будет новый день. Потом он, может быть, купит ромашки. Сам. Без напоминания. А может, нет. Я не знала. Я знала только, что эти ромашки — не подарок. Это ответ на вопрос. Который я задала. Который он не знал. Который узнал у мамы.
Я заснула. И снились мне цветы. Много цветов. Но я не знала, кому они. Мне или не мне.
Рекомендую почитать: