Лена смотрела им вслед. Алёнка лежала на руках у бабушки, уткнувшись носом в её плечо, и не обернулась. Она не могла обернуться. Она была слишком маленькой, чтобы знать, что мама стоит в трёх шагах позади и смотрит ей вслед с такой болью, с такой любовью, с такой надеждой, что хватило бы на десятерых детей.
Глава 3
Начало здесь:
Лена села. В зале было тихо. Максим смотрел в стол. Людмила Павловна смотрела прямо перед собой, и на её лице не дрогнул ни один мускул.
Потом выступал Максим. Он говорил спокойно, уверенно, как человек, который знает, что ему поверят.
— Я не против общения, — сказал он. — Но я должен быть уверен в безопасности ребёнка. Елена недавно прошла лечение. Её состояние нестабильно. Она звонит мне, угрожает, требует. Я не хочу, чтобы дочь стала свидетелем скандалов. Я предлагаю сначала установить короткие встречи под моим контролем, без присутствия посторонних. Я готов привозить Алёну на нейтральную территорию раз в месяц на короткое время.
— Раз в месяц? — переспросила судья.
— Да, — твёрдо сказал Максим. — Пока Елена не докажет, что способна на большее. И к тому же я работаю, чтобы обеспечить дочь всем необходимым.
Лена хотела вскочить, закричать, что раз в месяц — это ничто, что он просто издевается, что бабка видит ребёнка каждый день, а она — родная мать — должна ждать целый месяц! Но она вспомнила слова психолога: «Каждая твоя истерика — их победа».
Она сжала руки в кулаки и промолчала.
Судья удалилась в совещательную комнату. Вернулась через двадцать минут.
— Суд постановил: установить график встреч матери с ребёнком. Один раз в неделю, продолжительностью два часа, в присутствии социального работника из органов опеки. Место встреч — нейтральная территория, детская комната при центре социальной помощи. Встречи проводятся в течение трёх месяцев, после чего суд повторно рассмотрит вопрос о расширении графика. Отцу и бабушке запрещается препятствовать общению. Решение может быть обжаловано.
Лена закрыла глаза и облегчённо выдохнула. Один раз в неделю. Два часа. Не то, о чём она мечтала, но это было что-то. Это была дверь, которую ей наконец открыли.
Она посмотрела на Максима. Он сидел с каменным лицом, и она не могла понять, расстроен он или просто делает вид. Людмила Павловна поднялась, поправила пиджак и, не глядя на бывшую невестку, вышла из зала.
В коридоре Лена подошла к адвокату.
— Это хорошо? — спросила она. — Это хоть какая-то победа?
Ковалёв посмотрел на неё и вздохнул.
— Это первый шаг, — сказал он. — Сделаете всё правильно, через три месяца получите больше. Главное — не пропускать встречи, не опаздывать, не нервничать при ребёнке и при соцработнике. Они будут следить за каждым вашим шагом. Один неправильный шаг — и они тут же подадут новое заявление в суд.
— Я буду стараться. — сказала Елена.
— Я знаю, — кивнул адвокат. — Но знаете ещё что? Они не сдадутся. Людмила Павловна уже подала ходатайство о лишении вас родительских прав. Формально — из-за «нестабильного психического состояния». Суд его пока не принял, но это вопрос времени. Вам нужно доказать, что вы способны быть матерью. Не на словах, а на деле.
Лена кивнула. Она вышла из здания суда и остановилась на ступенях. На улице моросил дождь. Серое небо висело низко, почти касаясь крыш. Она подняла лицо к дождю и почувствовала, как холодные капли падают на щёки, смешиваясь со слезами, которые она наконец позволила себе выпустить.
*****
Первая встреча была назначена на пятницу. Через четыре дня.
Четыре дня она готовилась. Перечитала всё, что могла найти в интернете о том, как вести себя с младенцем после разлуки. Купила новую распашонку — белую, с вышитыми ромашками. Не дорогую, но красивую. Достала мишку, которого купила в тот день у витрины, и положила его в сумку. Написала в тетради ещё одно письмо: «Скоро я тебя увижу, моя девочка. Я так ждала этого. Я так тебя люблю».
В четверг вечером позвонила соцработник, девушка по имени Света, которая должна была присутствовать на встрече.
— Елена, — сказала она. — Я хочу вас предупредить. Ребёнок долгое время находился только с бабушкой и отцом. Она может не сразу пойти с вами на контакт. Не пугайтесь. Не настаивайте и не расстраивайтесь. Дайте ей время привыкнуть. И пожалуйста, без резких движений и громких звуков. Всё делайте спокойно.
— Я понимаю, — сказала Лена. — Я всё понимаю.
Она легла спать, но не могла уснуть. Ворочалась, вставала, пила воду, смотрела в окно. Ей казалось, что время остановилось. Что эта ночь длится вечность. Что она эта пятница никогда не наступит.
В пять утра она встала окончательно, приняла душ, надела ту самую блузу, которую считала теперь счастливой. Приготовила сумку: мишка, распашонка, влажные салфетки, пустышка (хотя она не знала, понадобится ли она), несколько погремушек.
В девять она уже была у дверей центра социальной помощи. Света открыла дверь и приветливо улыбнулась.
— Вы рано, — сказала она.
— Я не могла больше ждать, — ответила Лена.
Они прошли в детскую комнату — светлую, с ярким ковром на полу, с игрушками в ящиках, с маленьким диванчиком у стены. Лена села на диван, положила сумку рядом и замерла.
Она ждала. Ждала, сжимая в руке белого мишку, и слушала, как громко стучит её сердце. Казалось, этот стук слышен на всю комнату.
Через десять минут в коридоре послышались шаги. Лена вскочила, потом заставила себя сесть обратно. Спокойно, говорила она себе. Всё будет хорошо.
Дверь открылась. Вошла Людмила Павловна. В руках она держала Алёнку.
Дочка очень изменилась. Она больше не была тем сморщенным новорождённым комочком, которого Лена держала в роддоме. Алёнка округлилась, на ручках появились перевязочки, щёчки стали пухлыми. Она была в розовом комбинезоне с ушками, и её большие серые глаза смотрели по сторонам с любопытством, которое бывает только у младенцев, открывающих мир.
Людмила Павловна остановилась в дверях, перевела взгляд на бывшую невестку, и на секунду её лицо исказилось. Лена не могла понять, чем именно — гневом, презрением или чем-то более сложным. Но длилось это недолго. Свекровь натянула на лицо спокойное выражение и шагнула вперёд.
— Вот, — сказала она, передавая Алёнку Свете, которая стояла рядом. — Покормила в девять, после кормления обычно спит, но сейчас проснулась. Если заплачет — возьмите на руки, она любит вертикально.
— Спасибо, Людмила Павловна, — сказала Света. — Вы можете идти. Я позвоню, когда встреча закончится.
Свекровь бросила последний взгляд на Лену. В этом взгляде читалось предупреждение: зря ты это всё затеяла. она моя.
И вышла, закрыв за собой дверь.
Света подошла к Лене и протянула ей девочку.
— Держите.
Лена взяла Алёнку на руки. Девочка была тёплая, тяжёленькая, пахла молоком и детским кремом. Лена прижала её к груди и почувствовала, как внутри всё обрывается. Три месяца она ждала этого момента. Три месяца она просыпалась по ночам, когда ей чудился плачь дочки. Три месяца она представляла, как это будет.
Алёнка посмотрела на неё. Серьёзно, внимательно, как смотрят младенцы, которые ещё не умеют улыбаться, но уже умеют узнавать. Лена замерла, боясь дышать. Девочка нахмурилась. Её нижняя губа дрогнула.
— Здравствуй, — прошептала Елена. — Это я. Твоя мама.
Алёнка продолжала смотреть. Потом её лицо расслабилось. Она издала какой-то непонятный звук, что-то вроде «ах», и отвернулась, уткнувшись носом в плечо Лены.
И у той тут же хлынули слёзы. Она плакала и улыбалась одновременно, гладя дочь по спине, чувствуя, как маленькие пальчики сжимают край её блузы. Она знала, что Света смотрит на неё, что каждая её эмоция будет записана в отчёт. Но она не могла остановиться.
— Всё хорошо, — сказала Света тихо. — Она не плачет. Она чувствует вас.
Лена кивнула. Она села на диван, положила Алёнку к себе на колени и достала из сумки белого мишку.
— Это тебе, — сказала она. — Я купила его для тебя. Он ждал встречи с тобой.
Алёнка посмотрела на мишку, протянула ручку, но не удержала — игрушка упала на пол. Лена подняла её, улыбнулась и поставила рядом.
— Ничего, — сказала она. — Ты ещё маленькая. Но ты вырастешь, и мы будем играть вместе. Я обещаю.
Два часа пролетели как одно мгновение. Лена кормила Алёнку из бутылочки, которую дала Света, меняла подгузник, пела тихую песню, которую когда-то пела ей её собственная мама. Алёнка не плакала. Она смотрела на Лену своими серыми глазами, и в какой-то момент, когда Лена наклонилась поцеловать её в лоб, девочка вдруг улыбнулась.
Это была первая улыбка, которую Лена видела у своей дочери. Беспомощная, беззубая, неумелая — самая прекрасная улыбка в мире.
Елена замерла, боясь спугнуть это чудо. А потом улыбнулась в ответ.
Когда Света сказала, что время вышло, Лена почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она медленно передала Алёнку соцработнику, собрала вещи, погладила дочь по голове.
— Я приду, — сказала она. — Я буду приходить каждую неделю. Я тебя не брошу.
Она вышла из комнаты. В коридоре её ждала Людмила Павловна. Они столкнулись глазами. Свекровь молча забрала Алёнку у Светы, прижала к себе и, не сказав ни слова, повернулась и пошла к выходу.
Лена смотрела им вслед. Алёнка лежала на руках у бабушки, уткнувшись носом в её плечо, и не обернулась. Она не могла обернуться. Она была слишком маленькой, чтобы знать, что мама стоит в трёх шагах позади и смотрит ей вслед с такой болью, с такой любовью, с такой надеждой, что хватило бы на десятерых детей.
Лена вышла на улицу. Дождь кончился. Сквозь тучи пробивалось солнце, и мокрый асфальт блестел, отражая свет. Она достала из сумки тетрадь с письмами, открыла её и написала новую строчку:
«Сегодня ты улыбнулась мне. Это лучший день в моей жизни. Я буду бороться за тебя, сколько понадобится. Потому что я твоя мама. И никому не позволю отнять это у меня».
Она закрыла тетрадь, убрала её в сумку, глубоко вздохнула и пошла домой. Впереди были новые суды, новые встречи, новая битва. Но сегодня, впервые за два месяца, она чувствовала, что у неё есть силы. Потому что сегодня она была мамой.
Продолжение следует...