— А я и сам так думаю, — хмыкнул Степан. — Я ей предложу сначала ко мне переехать. Поживём для начала по хорошему, а потом можно настоять, чтоб продавай дом свой продала, а зачем нам два дома. А деньги в дело пущу, есть у меня кое-какие планы. А там, Нюр, поглядим. Поживёт у меня с годик, а если что не так — и выставить не жалко. Деньги-то её, считай, мои будут. Она ж доверчивая...
Звали её Агафья Ивановна, или попросту тётя Ганя. Было ей уже под шестьдесят, но осанку держала по-прежнему ровно, а глаза у неё были такие ясные и добрые, что односельчане говорили: «С нашей Гани только портреты писать». Жили они с мужем Фёдором Петровичем душа в душу. Почти сорок лет прожили — ни ссор, ни попрёков. Всё у них спорилось: сами дом построили, крепкий, просторный. И всё было в нём по хозяйски и как в пословице говорится — полная чаша. Подворье богатое: скотина ходила сытая, а огород родил так, что соседи завидовали. Детей Бог не дал, но они друг в друге души не чаяли, и казалось, так будет всегда.
Да только человеческое счастье хрупкое. Умер Фёдор Петрович прошлой зимой. Сердце прихватило. Ушёл тихо, во сне, даже не попрощавшись. Для тёти Гани словно свет погас. Она сначала места себе не находила, потом вроде бы отошла, да только одна заботы тяжким грузом легли на плечи. И за домом смотри, и скотину обиходи, и огород вскопай, а силы уже давно не те. Помучилась она с год и решила часть хозяйства продать. Оставила кур, да самый малый кусок огорода, чтобы только для себя посадить.
Дом её, хоть и не новый был, но ухоженный, стоял красивый, завидный. Да и сама тётя Ганя, несмотря на годы и печаль, оставалась видной женщиной: ласковая, приветливая, ходит по селу, словно лебёдушка плывёт. Мужики деревенские, кто вдовый, кто разведённый, так и вились вокруг неё. Кто забор поправить предложит, кто дровишек подвезти, да поколоть. Помощь принимала, но старалась всегда заплатить. Ни к чему ей эти шуры-муры. Была у неё любовь, одна и на всю жизнь. Она на тех мужиков смотрела и видела только одно: не тот взгляд, не та походка, не те руки. Не Фёдор.
И вот как-то осенью забегает к ней подружка давняя, Нюрка. Бойкая бабёнка, везде поспевает. Она всё прежде выговаривала, мол повезло тебе с мужем, как за каменной стеной, да всё тебе на блюдечке с голубой каёмочкой.
А тут вдруг:
— Ганя, собирайся! Поехали с нами в райцентр, у моей сестры у мужа юбилей. Погуляем! Отдохнёшь, развеешься.
Ганя отнекиваться стала:
—Куда я поеду, Нюр? Не с руки мне. Да и не знаю я там никого.
А Нюрка своё:
— Ты послушай! У меня брат двоюродный есть, Степан. Из соседнего района. Мужик видный, работящий, дом у него большой, хозяйство. Один живёт, заскучал. Я ему про тебя всё рассказала, так он прямо заинтересовался. Может, судьба твоя? Чего век одним куковать?
Долго уговаривала. И Ганя наконец-то, то ли от тоски, то ли чтобы отстала назойливая Нюрка, согласилась. Надела платье своё любимое, в котором Фёдору нравилась, и поехала.
На празднике было шумно, людно. Степан и правда оказался видным мужчиной, крепким, так же лет под шестьдесят, с сединой на висках. Сразу к ней подсел, ухаживать стал: и компоту нальёт, и салат положит, и колбаску. И говорит без умолка о всякой ерунде. Только одно Ганю смущало: знал он о ней всю подноготную. И как мужа её звали, и что скотину продала, и даже про то, какие она огурцы солит. Словно книгу прочитал. Нюрка, видать, расстаралась.
И сидит Ганя, слушает его, и думает: «А что? Может, и правда, не век же одной куковать. Мужик, вроде, неплохой, заботливый. Опять же характер видать лёгкий. Вон как умеет разговор поддержать.» Только на душе у неё от этих мыслей тревожно стало, будто предаёт она что-то сокровенное. Но решила: «Поживём — увидим».
Гости уже разошлись, стало потише. Сидели они за богатым столом в большом зале, и тут Гане понадобилось выйти. Идёт она обратно по коридору, а в маленькой тёмной веранде, где поку рить выходили, вдруг слышит голоса. Нюрка со Степаном шепчутся, думают, что одни.
— Ну чего, Степан, как она тебе? — спрашивает Нюрка.
— Да баба видная, хозяйственная. — отвечает он.— Но главное - доверчивая и добрая.
— То-то же! Ты её не упусти. Дом у неё вон какой, участок, я ж тебе говорила. Зачем ей одной такой?
— А я и сам так думаю, — хмыкнул Степан. — Я ей предложу сначала ко мне переехать. Поживём для начала по хорошему, а потом можно настоять, чтоб продавай дом свой продала, а зачем нам два дома. А деньги в дело пущу, есть у меня кое-какие планы. А там, Нюр, поглядим. Поживёт у меня с годик, а если что не так — и выставить не жалко. Деньги-то её, считай, мои будут. Она ж доверчивая...
У Гани подкосились ноги. Сердце забилось часто-часто. Она замерла, боясь дышать. В голове пронеслось: «Вот оно что… Не жених, а ворюга. И Нюрка, подруга! Из-за зависти совсем совесть потеряла…»
Первая мысль была ворваться, устроить скандал. Но она была человеком действительно скромным, чужих людей постеснялась. Да и что толку? Только себя позорить.
Она на цыпочках вернулась в зал, села на место, дрожащей рукой взяла стакан с водой. Когда парочка вернулась, делать вид, что ничего не случилось, было трудно. Но Ганя собрала всю волю в кулак и через силу улыбнулась:
— Ой, вы знаете, что-то мне нехорошо. Голова разболелась, видать, давление. Отвезите меня, Христа ради, домой. Не до праздников мне.
Как её ни уговаривали остаться переночевать, она стояла на своём. Уехала в ту же ночь.
Степан потом наведывался к ней в деревню. И с конфетами приходил, и с цветочками, даже помочь вызывался. А она встречала его на пороге холодно и говорила одно: «Нет, Степан, ничего мне от тебя не надо. И не ходи больше». Пытался он добиться правды, почему так вдруг с ним холодно ведёт себя, да так и уехал ни с чем. Даже Нюрка прибегала, вразумить пыталась, мол ты что? На тебя такой мужчина внимание обратил, а ты!
Ганя и её прогнала и сказала, что без её советов как-нибудь проживёт и не надо больше приходить.
И закрыв за ними калитку, пошла в дом, достала старый альбом с фотографиями, долго смотрела на молодого Фёдора, на их свадебную фотокарточку. Гладила пальцем пожелтевшее фото и шептала:
— Это ты, родимый, всё так устроил? Позаботился обо мне? Спасибо, что уберёг. Не нужен мне никто другой. Не хочу я нашу любовь грязью марать. Будет она только нашей, светлой.
И стало у неё на душе легко и спокойно. Вернулась к ней её тихая грусть, но теперь в ней не было пустоты. В ней была память, которую никто не сможет ни украсть, ни испортить.
Так же на моём канале можно почитать: