— Запомни, она тебя бросила! Она не хотела тебя. Я тебя спасла. Ты моя, поняла? Только моя.
Лена тогда не выдержала. Она подошла, забрала у свекрови дочь и сказала тихо, но твёрдо:
— Если вы ещё раз скажете ей такое, я подам на вас в суд за психологическое насилие над ребёнком. И у меня есть свидетель.
Глава 4
Начало здесь:
Время шло. Оно не лечило — Лена давно перестала верить в эту глупую поговорку. Но оно давало возможность дышать. Делать маленькие шаги. Ждать.
Первые месяцы после суда, который разрешил встречи раз в неделю, были самыми тяжёлыми. Каждое воскресенье Лена провожала Алёнку с болью, которая не становилась меньше. Она стояла у дверей центра социальной помощи, смотрела, как Людмила Павловна забирает девочку, и чувствовала, как внутри разрывается сердце и больно кровоточит. Алёнка плакала, не хотела расставаться. Тянула ручки. Но свекровь, стиснув зубы, уносила её к машине, бормоча: «Тихо, тихо, сейчас поедем домой, бабушка тебе молочка даст».
Света, соцработник, которая присутствовала на всех встречах, видела это. Она видела, как Алёнка с каждой неделей всё больше тянется к матери. Сначала девочка просто не плакала, когда Лена брала её на руки. Потом начала улыбаться при виде мамы. Потом, через три месяца, протянула ручки ещё до того, как Света успела передать её.
— Ма-ма! — пролепетала Алёнка, с такой радостью, что у Лены перехватило дыхание.
Света потом сказала ей тихо, когда Людмила Павловна уже ушла:
— Я вижу, как она к вам тянется. В отчётах я это обязательно отмечу. Это важно для суда. И я за вас искренне рада.
Лена благодарно кивнула. Она уже тоже знала, что с такими, как её бывшая свекровь и муж нужно быть во всеоружии. Что каждое слово, каждый взгляд, каждая слезинка Алёнки будут иметь значение. Она вела дневник. Записывала каждую встречу, каждую фразу дочери, каждую улыбку. Фотографировала, как они играют, рассматривают яркие книжки. Всё это потом ляжет на стол судье.
Через полгода график расширили. Сначала добавили третий час. Потом разрешили встречи без присутствия Светы. Потом Алёнка стала оставаться у Елены на субботу и воскресенье. Это был огромный шаг навстречу победе. Лена сняла небольшую двухкомнатную квартиру — не ту ужасную комнату, где она жила первые месяцы, а нормальную, с большими окнами и детской. Она копила на это, отказывая себе во всём. Работала кассиром в супермаркете, подрабатывала уборщицей. По счастливой случайности уволился товаровед и Лену, как самую шуструю и способную поставили вместо неё, пока искали замену. Магазин Лена знала как свои пять пальцев, знала, что хорошо покупают, а что залёживается на полках и приходится списывать. Торговля стала лучше. Начальство было довольно и Лену оставили на месте товароведа, увеличив зарплату вдвое, чему та была бесконечно рада, так как она свободно сможет оплачивать квартиру и покупать для дочери игрушки и подарки.
Именно здесь, на работе, она и познакомилась с Вадимом.
Он был одним из поставщиков. Не менеджером, не торговым представителем — у него был свой небольшой бизнес, он поставлял в их сеть молочную продукцию. Спокойный, внимательный мужчина лет тридцати пяти, с руками, привыкшими к работе, и усталыми, но живыми глазами. Они пересекались пару раз в месяц, когда он привозил товар, перекидывались парой фраз о погоде, о новостях, о работе. Ничего личного.
Но в один из дней Лена пришла на работу с красными глазами. Ночь она не спала: накануне Людмила Павловна не привезла Алёнку на встречу. Сказала по телефону, что «девочка заболела», а потом, когда Лена приехала к её дому, та не открыла дверь, крича через домофон: «Убирайся! Не дам! Не имеешь права! Девочка больна!».
Лена вызвала полицию, но те, приехав, лишь развели руками: бабушка сказала, что ребёнок болен и спит, что мать ведёт себя агрессивно, что она, Людмила Павловна, действует в интересах внучки. Участковый, знакомый со свекровью, посоветовал Лене «не нагнетать» и не беспокоить покой ребёнка и бабушки. Она вернулась домой в слезах и просидела до утра, сжимая в руках белого мишку, которого купила Алёнке в тот самый день, когда только начиналась эта война.
На работе она машинально ходила между рядов, пытаясь сосредоточиться на работе. Когда Вадим зашёл и спросил, где Лена, продавцы кивнули в торговый зал и тот пошёл её разыскивать. Увидел, окликнул несколько раз, прежде чем она повернулась к нему и тут же попыталась быстро утереть слёзы.
— Лена, что случилось? — спросил он, подойдя к ней и заглядывая в заплаканные глаза.
— Всё нормально, — привычно ответила она отворачиваясь.
— Не похоже.
Она помолчала, пытаясь успокоиться, но вышло всё наоборот, и она расплакавшись, рассказала всё: про Максима, про свекровь, про роддом, про месяцы без дочери, про суды, про белого мишку. Вадим слушал, не перебивая, и его лицо становилось всё более напряжённым.
— Свекровь, говоришь? Людмила Павловна? — переспросил он. — Фамилия какая?
— Воронцова.
Вадим изменился в лице. Он громко выдохнул, провёл рукой по лицу и долго молчал.
— Лена, — сказал он наконец. — Это она. Та самая.
Он рассказал. Пять лет назад он был совладельцем небольшого бизнеса. Они организовали его вместе с другом, теперь уже бывшим другом. В начале всё шло хорошо, их бизнес развивался, принося стабильную и хорошую прибыль. Но вдруг, в один из дней обнаружилась пропажа со счетов их компании крупной суммы денег. Естественно его друг начал судебные разбирательства. Он имел хорошие связи и выставил Вадима виновным в пропаже денег. Но он был не виноват. Он и сам пострадал от пропажи денег, ведь они совместно откладывали деньги на расширение бизнеса. Дело дошло до суда, и судьёй оказалась Людмила Павловна Воронцова. Она приняла сторону бывшего друга, хотя Вадим был не виноват и предоставлял доказательства своей невиновности. Позже Вадим узнал: ей друг дал взятку. Большую. И Вадима признали виновным. Его чуть не посадили в тот момент. И Воронцова так же требовала денег, чтобы Вадима не упекли за решётку за воровство. Бизнес естественно отжали, партнёры отвернулись, так как всё выставили так, что Вадим вор и с ним нельзя иметь никаких дел. Несколько лет он выкарабкивался из долгов, восстанавливаясь с нуля. С тех пор он решил, что никогда больше и ни с кем не будет иметь общих дел.
— Я не виноват, — сказал Вадим. — Но она решила иначе. За деньги. И знаешь, что самое страшное? Она делала это не в первый раз. Я потом нашёл людей, у которых она так же «разбирала» дела. Её боялись. У неё были связи, статус, даже на пенсии она продолжала решать вопросы через старых знакомых. Я всё знаю про неё, Лена. И я помогу тебе. Во что бы то ни стало.
*****
Лена не сразу согласилась. Она боялась лишний раз рисковать, боялась, что любое неосторожное движение отбросит её назад и что Вадим будет действовать сгоряча из-за желания отомстить.
Но бывшая свекровь не оставляла выбора.
С каждым месяцем Людмила Павловна становилась всё более невыносимой. Она скандалила на каждом приёме у опеки, требовала отменить встречи, писала жалобы во все инстанции. На судебных заседаниях она вела себя вызывающе, перебивала судью, обвиняла Лену в том, что та «настраивает ребёнка против семьи». А главное — она постоянно находила причины не приводить Алёнку на встречи.
Официальная версия, которую суд принимал снова и снова, выглядела убедительно. Людмила Павловна предоставляла справки от педиатра, что девочка «ослаблена», что «рекомендован постельный режим», что «смена обстановки может навредить». Справки были настоящие — у неё работала знакомая врач, которая выписывала всё, что скажут. Опека, куда также входили нужные люди, проверяла формально: бумажки есть, ребёнок на учёте, претензий нет. Суд, видя официальные документы, не мог их игнорировать. Так Алёнка «болела» каждые две-три недели, и Лена сидела дома, глядя на белого мишку, и ждала следующего раза.
А когда встречи всё-таки происходили, Людмила Павловна вела себя так, что у Лены кровь стыла в жилах. Она говорила при Алёнке: «Скоро ты будешь жить со своей мамочкой, а эта тётя уйдёт». Она называла себя мамой, а Елену — «чужой тётей». Она шептала девочке на ухо что-то, от чего Алёнка потом долго плакала и не хотела идти на руки к Лене.
Из-за всей этой шумихи их встречи опять вернули на нейтральную территорию в центр социальной помощи и под присмотром соцработника. К счастью это снова была Светлана.
На одной из встреч, когда Света вышла на минуту за документами, Людмила Павловна схватила Алёнку за руку и сказала громко, чтобы Лена слышала:
— Запомни, она тебя бросила! Она не хотела тебя. Я тебя спасла. Ты моя, поняла? Только моя.
Лена тогда не выдержала. Она подошла, забрала у свекрови дочь и сказала тихо, но твёрдо:
— Если вы ещё раз скажете ей такое, я подам на вас в суд за психологическое насилие над ребёнком. И у меня есть свидетель.
Света вернулась как раз в этот момент. Людмила Павловна побледнела, но ничего не сказала. Однако после этого случая она стала осторожнее: по телефону, в переписке, в разговорах с опекой — там она сдерживалась. Но если она оставалась один на один с Леной, то говорила страшные вещи с перекосившимся от злобы лицом.
Лена по совету Вадима, старалась как можно чаще остаться один на один с бывшей свекровью и записывать разговоры. Она даже купила специальный диктофон и держала его включённым в кармане. Она собирала доказательства. Людмила Павловна, уверенная в своей безнаказанности, не сдерживалась. В одном из разговоров она сказала:
— Я найму адвоката, который лишит тебя родительских прав раз и навсегда. Я тебя уничтожу! Ты не достойна этого ребёнка. Алёнка — наша! Моя! Я её вырастила, я вложила в неё душу. А ты… ты даже не знаешь, какой у неё любимый цвет.
Лена знала. Розовый. Она записала и это.
******
На очередном судебном заседании, где рассматривался очередной иск Людмилы Павловны об ограничении встреч, Елена передала судье папку с записями.
— Здесь, — сказала она, — доказательства систематического психологического давления на ребёнка, а также угроз в мой адрес. Прошу приобщить к делу.
Продолжение следует...