— Я мать Алёны, — сказала она. — Я вынашивала её девять месяцев. Я перенесла тяжёлые роды. Да, у меня была послеродовая депрессия. Но я лечилась, я прошла обследование, я готова подтвердить, что сейчас здорова. Моего ребёнка забрали без моего согласия. Мне не дали даже выйти из роддома с ней.
Глава 2
Начало здесь:
В тот день она не пошла к психологу, куда ходила каждую среду. Каждый раз психолог, как бездушный болванчик кивала головой. слушая Лену. Говорила общие, умные фразы о том, что нужно прислушиваться к себе, к своим чувствам. Говорила, что нужно вспоминать своё собственное детство, отношения с родителями, обиды, травмы и прочую ерунду. "При чём здесь всё это?"— всегда думала Лена.
Но иногда психолог переходила на обычный разговор говорила Лене тихо: «Ты держись. Ты в начале пути. Главное — не сдаваться и не поддаваться панике с истерикой. Потому что каждая твоя истерика — это их победа. Они ждут, когда ты ошибёшься. Не давай им этого».
Лена старалась. Она не ходила к Максиму домой с криками, не тарабанила ему в дверь, не разыскивала дом свекрови, хотя очень этого хотелось. Она устроилась на работу — кассиром в супермаркет. Стоять по десять часов на ногах было тяжело после кесарева, но это давало возможность не думать. Не думать о том, что в её отсутствие Алёнка, возможно, впервые перевернулась на живот. Или впервые улыбнулась. Или впервые заплакала от того, что её никто не берёт на ручки среди ночи.
Лена знала, что Людмила Павловна берёт на руки. Она брала, нянчила, целовала. И, скорее всего, уже называла себя мамой. Елена читала такие истории: бабушки, которые забирали внуков, часто начинали вести себя так, будто это их дети, а родная мать — всего лишь донор, выполнивший свою функцию.
Она сидела на скамейке, смотрела на голубей и перебирала в голове всё, что скажет судье на следующем заседании. Оно должно было состояться через неделю. Экспертиза была готова. Результаты она не знала, но адвокат сказал, что «предварительно всё неплохо». Неплохо — это не значит «хорошо». Неплохо — это значит, что ей, возможно, разрешат видеться с дочерью короткое время в неделю в присутствии социального работника. Сколько? Час? Два?
Даже если два часа в неделю. Из ста шестидесяти восьми. Она прокручивала в голове эту цифру и чувствовала, как внутри закипает злость. Но она не позволяла ей выплеснуться. Она сжимала зубы и считала до десяти. Потом до двадцати. Потом до ста.
— Елена?
Она подняла голову. Перед ней стояла невысокая полная женщина в ярко-красном пальто. Соседка с пятого этажа, с которой они когда-то здоровались в лифте.
— Здравствуйте, — сказала Лена.
— А я смотрю, ты здесь сидишь. — женщина присела на скамейку, тяжело дыша после быстрой ходьбы. — Как ты? Я слышала, у тебя… ну, это. С Максимом.
— Всё нормально, — автоматически ответила Лена.
— Нормально... Слушай, — женщина понизила голос и оглянулась по сторонам. — Я тебе хотела сказать. Ты только не думай, что я лезу не в своё дело. Но я видела.
— Что?
— Твою дочку. Свекровь твоя привозила её в поликлинику на прошлой неделе. Я там работаю, в регистратуре. И знаешь, что она сделала? Предъявила своё старое удостоверение судьи и потребовала, чтобы карточку оформили на неё. «Я законный представитель, — сказала, — у меня есть доверенность от отца». А медсестра ей отвечает: «Но мать-то жива, по закону ребёнок должен быть прикреплён по месту жительства матери». А она ей: «Мать недееспособна, решением суда будет лишена прав, а пока я опекун». И так громко, чтобы все слышали. Представляешь? Как будто ты уже ничего не значишь.
Лена почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Она не может быть опекуном, — сказала она. — Нет никакого решения суда.
— Знаю, — кивнула женщина. — Я потом в документах посмотрела. Нет у неё никакого решения. Но она так уверенно это сказала, что все поверили. Карточку оформили на отца, а адрес — бабушкин. Тебя даже не указали. Вообще. В графе «мать» прочерк. Я подумала: ты должна знать.
Женщина ушла, а Лена осталась сидеть, глядя в одну точку. Она не плакала. Она чувствовала, как внутри неё что-то ломается — последняя опора, последняя надежда на то, что это временно. Людмила Павловна не просто забрала ребёнка. Она уже стирала Лену из жизни Алёнки, заменяя собой. В документах, в поликлинике, в головах посторонних людей — везде, где только могла.
Она достала телефон, нашла номер Максима и нажала вызов. Гудки шли долго. Она уже думала, что он не ответит, когда в трубке раздалось:
— Слушаю.
— Твоя мать в поликлинике сказала, что я недееспособна, — сказала Лена. — Что меня скоро лишат прав. Что она опекун. На каком основании? Для чего она врёт?
Максим помолчал. Потом сказал:
— Ты за этим звонишь?
— Ответь мне.
— Моя мать занимается документами, пока ты ходишь по судам и психологам. Она сказала так, чтобы не тратить время на лишние вопросы. В поликлинике любят задавать лишние вопросы. Тебе это должно быть знакомо.
— Она стирает меня, Максим. Ты понимаешь? В карточке Алёнки в графе «мать» стоит прочерк. Меня там нет. Её бабушка делает вид, что меня не существует. Что я не носила под сердцем дочку девять месяцев и не рожала её. Что я не лежала на операционном столе, когда мне делали кесарево. Это вообще как?
— Не начинай, — устало сказал он. — У тебя скоро суд. Приди в себя, выспись. Не устраивай истерик. Это только навредит.
— Это не истерика, — Лена говорила тихо, почти шёпотом, но каждый звук был пропитан болью. — Это жизнь. Моя жизнь. Моя дочь. А вы… вы ведёте себя как похитители.
— Елена, — голос Максима стал жёстким. — Я сейчас сброшу звонок. Если хочешь поговорить по делу — через адвоката. Всё, что ты говоришь, записывается и может быть использовано против тебя. Ты это знаешь.
Он сбросил. Лена посмотрела на экран, где высветилось окончание вызова, и вдруг рассмеялась. Тихим, сухим смехом, который больше походил на кашель. "Может быть использовано против тебя". Он говорил с ней, как с врагом. Как с преступницей. Как с совершенно чужим человеком.
Она встала со скамейки и пошла. Не домой, в съёмную комнату, а просто пошла, куда глаза глядят. Она шла по улицам, не замечая прохожих, не слыша шума машин, не чувствуя холода. Она думала о том, что завтра суд, а потом, возможно, она получит право видеть дочь. Или не получит...
Она остановилась у витрины магазина детских товаров. Там, за стеклом, стояла коляска — точно такая же, какую она выбирала, будучи беременной, за месяц до родов. Бежевая, с большими колёсами, с капюшоном в горошек. Она тогда долго крутилась перед ней, не могла выбрать цвет, советовалась с продавцом, трогала ткань, проверяла амортизацию. Рассказала об этом дома. А Людмила Павловна в тот момент сказала: «Не бери эту, она дешёвая. Я куплю сама, нормальную». И купила. Другую. Дорогую. Которую сама выбрала. И Лену никто не спросил.
Сейчас она смотрела на эту коляску, которую когда-то хотела, и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. Она никогда не катала Алёнку в коляске. Ни разу. Её лишили даже этого.
Она зашла в магазин. Прошла мимо полок с распашонками, мимо стеллажей с игрушками, мимо витрины с бутылочками. Подошла к отделу, где лежали мягкие игрушки. Долго смотрела на маленького белого мишку с голубым бантом. Потом взяла его, подошла к кассе и расплатилась последними деньгами.
Дома, в своей комнате, она поставила мишку на подушку и села напротив. Мишка смотрел на неё чёрными бусинками глаз. Лена смотрела на мишку. Потом достала тетрадь, где писала письма Алёнке, и открыла новую страницу.
«Моя девочка, — написала она. — Сегодня я узнала, что твоя бабушка пытается стереть меня из твоей жизни. В твоей медицинской карте в графе "мать" стоит прочерк. Она говорит людям, что я недееспособна, что скоро меня лишат прав. Это неправда. Я твоя мама. И я никогда не перестану ею быть. Я купила тебе мишку. Он будет ждать встречи с тобой. Я буду ждать встречи с тобой. Всегда. Пожалуйста, не забывай меня».
Она закрыла тетрадь и легла на кровать, свернувшись калачиком. Мишка остался сидеть на подушке, глядя в стену. За окном темнело. Где-то за городом, в тёплом доме, Алёнка, возможно, уже спала в своей кружевной кроватке, и Людмила Павловна склонялась над ней, поправляя одеяло.
Елена закрыла глаза и попыталась представить лицо дочери. Не на фотографии, где Алёнка лежит в чужой кроватке, а живое, настоящее, каким она запомнила его в роддоме. Маленькое, сморщенное, с пузырьком на губе. Она тогда поцеловала этот пузырёк и пообещала девочке, что всегда будет рядом.
Она не сдержала обещания. Не потому что не хотела. Потому что у неё отняли это право. И теперь она боролась за него, как за жизнь.
Она уснула под утро, прижимая к груди маленького белого мишку, и во сне ей снилось, что она идёт по бесконечному коридору, а в конце коридора плачет ребёнок, но сколько она ни бежит, коридор не становится короче, а плач становится всё громче и настойчивее.
******
Суд назначили на понедельник, десять утра.
Лена пришла за час. Она надела единственную юбку, белую блузку и туфли на низком каблуке. Волосы собрала в пучок, макияж сделала почти незаметный — только тональный крем и немного туши. Она хотела выглядеть спокойной, благополучной, надёжной. Матерью, которой можно доверить ребёнка.
В коридоре суда уже сидели Максим и Людмила Павловна. Свекровь была в строгом тёмно-синем костюме, с брошью на лацкане, с идеальной укладкой. Она сидела с прямой спиной и даже не посмотрела в сторону Лены. Максим сидел рядом, листая какие-то бумаги. Увидев Лену, он коротко кивнул, глянув холодно.
Адвокат Лены, невысокий лысоватый мужчина по фамилии Ковалёв, подошёл и тихо сказал:
— Экспертиза наша. Вы признаны вменяемой, депрессия в стадии ремиссии. Это хорошо. Но они тоже подготовились. У них есть показания соседей, которые слышали, как вы кричали в квартире. И характеристика от участкового. Будем оспаривать.
— Какие соседи? — удивилась Лена. — Мы с Максимом ни с кем не общались. Кто дал показания?
— Соседка снизу. Говорит, что слышала «женские крики и угрозы» в последние месяцы беременности. И сосед напротив — тоже. Похоже, Людмила Павловна постаралась.
Лена почувствовала, как сердце начинает биться быстрее. Она вспомнила: несколько раз за беременность у них с Максимом были ссоры. Она плакала, кричала, потому что он не приходил домой до полуночи, а когда приходил, молча ложился спать и не разговаривал с ней. Она кричала: «Ты меня не любишь! Зачем ты на мне женился?». Это были крики обиженной женщины. Но не угрозы. Никакие не угрозы.
— Это ложь, — сказала она адвокату. — Я никогда никому не угрожала.
— Я знаю, — кивнул Ковалёв. — Но в суде важны не только факты, но и то, как они поданы.
Их пригласили в зал. Лена вошла и увидела судью — ту же женщину, что и в прошлый раз. Усталое лицо, очки в тонкой оправе. Судья посмотрела на участников процесса, вздохнула и открыла заседание.
Процесс длился три часа.
Заслушали экспертизу. Зачитали показания свидетелей. Выслушали представителя органов опеки — молодую девушку, которая говорила неуверенно и всё время поправляла очки. Она сообщила, что обследовала условия проживания ребёнка у бабушки: дом большой, есть всё необходимое, игрушки, кроватка, детское питание. Условия проживания матери — съёмная комната в общежитии, работа кассиром, доход невысокий.
— Но мать имеет право на общение с ребёнком, — добавила девушка, бросив быстрый взгляд на Людмилу Павловну. — Это закреплено законом.
Людмила Павловна поджала губы. Максим что-то быстро написал в блокноте.
Когда слово дали Лене, она встала и посмотрела на судью. Руки дрожали, но она заставила себя говорить ровно.
— Я мать Алёны, — сказала она. — Я вынашивала её девять месяцев. Я перенесла тяжёлые роды. Да, у меня была послеродовая депрессия. Но я лечилась, я прошла обследование, я готова подтвердить, что сейчас здорова. Моего ребёнка забрали без моего согласия. Мне не дали даже выйти из роддома с ней. Я не видела её почти три месяца. Три месяца, — она повторила эти слова, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Я хочу видеть свою дочь. Я не прошу отдать её мне сразу. Я прошу разрешить мне встречи. Раз в неделю. Пусть в присутствии социального работника. Пусть в нейтральном месте. Я просто хочу держать её на руках. Хочу, чтобы она знала, что у неё есть мать.
Продолжение следует...