Окончание записок Александра Львовича Зеланда
В костеле взятой нами Воли были разложены в ряд раненые, которым требовалось делать ампутации. Я зашел посмотреть на работу хирургов, и не мог надивиться хладнокровию или, лучше сказать, навыку их в этом упражнении. Стон и крик несчастных под ножом ужасен. Нашему непривычному брату нельзя долго смотреть на ампутации: сколько я ни крепился достоять до того, когда начнут пилить кость, но колена подкашивались, и я поспешил вон из костела.
На следующее утро, во время перемирия, я еще раз туда зашел, и при мне, адъютант его высочества Михаила Павловича раздавал всем нашим раненым, тут бывшим, каждому по червонцу. Рук и ног столько поотрезали, что ими завалили весь угол, высокой, каменной, около костела стены. Взор мой невольно остановился на этой куче; я задумался; мрачные мысли сменялись одни другими, - надо было уйти и развлечься.
Увидев кружок солдат у какого-то строения подошел к ним. Карабинерный унтер-офицер о чем-то усердно толковал, но, завидя меня, замолчал и кружок расступился. Спрашиваю: - Что у вас тут? Унтер-офицер, указывая на убитого польского майора, говорит: - Вот извольте видеть, ваше благородие, я этому майорину два раза говорил "пардон", а он все лезет в глаза, что же было мне делать, я приколол его штыком к стене и повернул штык, и вот извольте видеть, как его свернуло.
Действительно, штык в шейке свернулся и весь в крови. - Мне бы, продолжал он, - лучше было денежки за него взять, а ему бы пожить не мешало, но что же будешь делать с этими безмозглыми.
Для разъяснения этих слов должен сказать, что с некоторого времени было распоряжение "платить за каждого пленного нижнего чина по червонцу, а за офицера два"; мера эти вызвана была необходимостью прекратить убийства, которыми нередко разрешались схватки с неприятелем. Нельзя сказать, чтобы такой образ действий был в характере нашего солдата, но поляки сами поступали, при случае, бесчеловечно, и вследствие того, родилась в армии чрезвычайная к ним ненависть.
Разнесся слух, что в числе пленных находится знаменитый Высоцкий, один из первых заговорщиков, пользовавшийся такой славой, что литографированный портрет его продавался в лучших магазинах Варшавы. Горчаков подошел к Корфу (Николай Иванович) и говорит: "Фельдмаршал (Паскевич) слышал, будто Высоцкий в числе взятых в плен раненых; не знали ли вы его и не можете ли его нам указать? Николай Иванович ответил, что "Высоцкий был до революции только подпоручиком, лично он его не знал, но готов осмотреть раненых".
Князь указал на длинное строение, служившее, как надо полагать, свиным хлевом при ксендзовском доме, и тут лежало человек 50. Мы, нагнувшись, насилу могли войти, и стали по порядку осматривать лежавших на соломе, прикрытых своими шинелями.
В польской армии нижние чины имели шинели тёмно-серого сукна, отличавшиеся от офицерских шинелей только тем, что были без капюшонов. Заметили мы одного блондина, накрытого офицерской шинелью. Корф спросил, как его зовут, конечно, по-польски, и тот назвался Высоцким.
- Вы меня знаете? - продолжал Корф.
- Знаю.
- Вы ранены?
- Да, к несчастью, ранен, но скажите мне, генерал, какая участь меня ожидает?
- Этого не знаю, - сказал Корф, и мы поспешили выйти из хлева. Корф сообщил князю Горчакову "о находке", а тот поспешил доложить о том Паскевичу, и любезного Высоцкого тотчас взяли и куда-то отправили.
Паскевич собрал военный совет и решился прекратить наступление для того, чтобы дать людям отдых, и в надежде, что неприятель, может быть, решится сдать город. В 5 часов пальба совершенно утихла, а в 7 Паскевич уехал на ночлег во Влохово. После необходимых распоряжений и закусив, чем Бог послал, мы также отправились на ночь туда же, где, не находя лучшего, я опять занял свое место между лошадьми.
Варшава призадумалась. В совете министров решено поручить Круковецкому письменно спросить Паскевича: "на каких основаниях он уполномочен вести переговоры". Письмо поручено было отвезти Прондзинскому, с разрешением, в крайнем случае, объявить Паскевичу, что "основанием переговоров будет признание государя королем конституционным".
Из Варшавы Прондзинский прибыл на наши форпосты в 4-ом часу утра, 26-го августа 1831 года. Дали о том знать Паскевичу и он тотчас поехал из Влохово в Волю, где назначалось свидание в ксендзовском доме.
Продзинского с письмом везли на встречу с Паскевичем с завязанными, белым платком, глазами. Его ввели в комнату фельдмаршала. Прочитав письмо, Паскевич сказал: Тут ровно ничего нет, не имеете ли чего передать словесно?
- Круковецкий поручил мне узнать у вашего сиятельства условия, которые полагали вы предложить через Данненберга.
- Условия! - закричал Паскевич, - я раскаиваюсь, что посылал Данненберга с предложением; вы на мое предложение ответили мне вот этим письмом (он вынул письмо из кармана) - образцом невежества; я вам ответил вчерашнею победою, теперь мы квиты, вы можете идти, мои распоряжения сделаны.
Круковецкий возвратился в Варшаву и собрал совет, который послал Прондзинского в собрание сейма и передал оному откровенное положение дел. Суждениям, спорам и крикам не было конца, а время уходило и ни на что не могли решиться. Покуда сейм спорил, срок ультиматума окончился, фельдмаршал посмотрел на часы и сказал: С Богом! Начинать! (здесь штурм Варшавы). Все бросилось к лошадям и каждый спешил к своему месту.
Взятие главного вала затруднялось пожаром предместий; надо было высылать застрельщиков и их часто менять. До сих пор страшно вспомнить, что там творилось. Ушли мы далеко, но победа обошлась нам недешево. Многие части были положительно расстроены. Вологодский полк потерял в этот день своего бригадного командира генерала Ефимовича, полкового и всех штаб-офицеров; выбыли из фронта и капитаны, так что под вечер командовал полком штабс-капитан Гордеенко, украшенный, впоследствии, георгиевским крестом. Впрочем, и в полку осталось во фронте с небольшим 300 человек.
И все-таки, когда видишь людей весёлых, и кажется, чем больше опасность, тем настроение их лучше, надо лишь не препятствовать им шутить, балагурничать и петь песни, что весьма спасительно на них действует. Я не имел случая слышать, но говорили, многие колонны шли на штурм под картечным огнем со своими хоровыми песнями, и преимущественно, как бы подходящую, пели: "Ах, на что ж было огород городить; ах, на что ж было капусту садить".
Князь Горчаков легко раненный в руку, продолжал заниматься делом, покуривая трубочку из короткого черешневого чубучка. Находившийся при нем для этой специальности донской казак только и знал, что менял ему трубку и подавал фитиль для закуривания.
Граф Толь приказал ограничиться взятием главного вала. Он с главной квартирой остался в №22-м и решился здесь ночевать, мы же, вынуждены были занять для ночлега противоположную сторону. В военное время нельзя быть разборчивым. Денщики прибыли с вьюками, раздвинули тела павших на штурме, развели огонь и поставили чайник. Корф остался при Горчакове.
Мы еще продолжали наслаждаться горячим чаем, как Корф, с намерением проверить, укомплектована ли артиллерия зарядами, подъехал к нам, выпил рюмку водки и сказал: "Е. поедемте; Зеланд с самого начала не слезал с лошади".
Меня в это время подозвал наш казак-ординарец, чтобы показать: расседлывая мою лошадь, он усмотрел, что пуля пробила крыло седла и потник, но на лошади едва только виднелось пятно на коже, другая пуля отколола кусок копыта лошади. Надо много счастья, чтобы было уцелеть в таком огне в продолжение двух дней.
Корф, я и казак, неотлучно бывший с нами, все трое остались невредимы; свою легкую контузию в счет не ставлю, она до сих пор дает себя чувствовать изредка легкими болями левой стороны головы, продолжающимися 2-3 минуты, преимущественно перед наступлением дурной погоды.
Я расположился поудобнее и лег спать, но при всей усталости не мог заснуть. Меня окружали не одни мертвецы, были и умирающие, оставленные по безнадёжности; они долго не расставались с жизнью, обнаруживая ее стонами и даже просьбами "дать им напиться"; денщики наши неоднократно поднимались, чтобы подать кому-либо из этих страдальцев воды.
Лица и тела убитых и умиравших, искажённые и обезображенные огнестрельным оружием, и умоляющий стон несчастных произвели на меня самое тягостное впечатление, но, наконец, природа взяла свое, я заснул, не дождавшись возвращения генерала.
Нам не дали порядочно отдохнуть; нас рано разбудила весть, что "Варшава сдалась", граф Витт назначен военным губернатором города, а Корф комендантом, и все готовится к парадному вступлению.
Так пала гордая Варшава! В эти два дня мы потеряли убитыми 65 офицеров и с лишком 3000 нижних чинов, а ранено 460 офицеров и более 7000 нижних чинов; сильнее пострадала артиллерия, выпустившая до 29000 зарядов; она имела убитых и раненых 40 офицеров, в том числе 10 ротных командиров; взорвано у нас 8 зарядных ящиков. Слыханное ли дело, чтобы полевая артиллерия, действуя против бесчисленных окопов, вооруженных орудиями большого калибра, заставляла их молчать.
В одно время со вступлением гвардейской бригады в Варшаву, Паскевич послал к государю флигель-адъютанта князя Суворова с донесением: "Варшава у ног вашего императорского величества, и войско польское, по распоряжению моему, идет в Плоцк". Но оно туда не пошло и вовсе не располагало покориться. Полякам хотелось отдохнуть, оправиться, и продолжать бессмысленную борьбу.
Гвардейскому корпусу приказано было "занять Варшаву". В полках живо нашили к шинелям свежие воротники, и около 8-ми часов двинулись к Иерусалимской заставе. Впереди ехал Корф, как комендант города, за ним мы с Е., потом следовал жандармский дивизион, два полка гвардейских казаков и, наконец, Преображенский полк, в голове гвардейской пехоты. У заставы встретила нас депутация с хлебом-солью; по виду, она казалась составленной из немцев-ремесленников, так много там проживавших.
Корф сказал депутации, чтобы она подождала великого князя (Михаил Павлович), следовавшего в голове Преображенского полка. Его высочество, в свою очередь, приказал им "ждать въезда Паскевича".
Гвардия разместилась на площадях города и заняла все караулы, а мы с Корфом едва к вечеру приехали в комендантское управление, против Большого театра. Его высочество занял дом наместника, а Паскевич, прибывший в Варшаву к вечеру, поместился в Бельведере.
Тут пошли труды другого рода. Я, с четырьмя бригадными писарями, составлял все комендантское управление, а переписка пошла по существующему у нас порядку, так что не доставало ни сил, ни времени. Первый вечер и весь следующий день я занимался преимущественно выдачей билетов польским офицерам, пожелавшим оставить Варшаву не ранее 48 часов, с часа нашего вступления.
Сидел я за столом в большой комнате, окруженный польскими офицерами, записывал их имена и места жительства, потом передавал списки писарям, сидевшим за этим же столом, для написания билетов. Курил я свою походную пенковую трубку и только успел поставить ее на пол между ног, как она пропала. Не выдержал я и сказал окружавшим меня: "Вы, господа, видели, что я курил трубку и поставил ее, а теперь трубки нет, а, кажется, все офицеры меня окружают". Все молчали.
В половине второго часа первой ночи привезли к нам взятого на Воле Высоцкого, с приказанием "сдать его на замковую гауптвахту без имени, и чтобы без плац-адъютанта его не выдавали". На следующую ночь явился ко мне жандармский офицер, с предписанием генерал-губернатора "выдать Высоцкого". Я пошел с ним на гауптвахту, где уже стояла готовая тройка с жандармом. Офицер посадил Высоцкого возле себя, а жандарм сел возле ямщика, и телега покатилась за Прагу.
С первого же дня вступления нашего, вышел приказ "не носить в городе фуражек". На другое же утро купил я клеенчатый кивер; но мне не пришло в голову предупредить денщика, чтобы приберег мне чехол с фуражки, порванный при полученной в голову контузии. Через несколько дней, желая показать этот чехол посетившему меня однокашнику и другу Льву Львовичу Лобко, спрашиваю его у денщика, а тот вылупил глаза и говорит: "Да на что же он годится, я его бросил".
Все старались разузнать об участи друзей и товарищей; так и до меня дошла ужасная весть о смерти дорогого однокашника и сослуживца Драчевского.
Вот как передали мне о последних минутах жизни этого труженика науки: 26-го августа Драчевский отдельно находился в распоряжении Муравьева с 4-мя орудиями. Под вечер, когда батарея его уже молчала, он отошел назад поговорить с офицерами Луцкого полка; в это время фейерверкер его, желая навести орудие на выехавшую через Иерусалимскую заставу артиллерию, снял диоптр и подбежал с ним к Драчевскому, с просьбой его навести; любопытствуя знать, на сколько линий орудие навести следует, фейерверкер стал позади Драчевского и смотрел через левое его плечо.
Роковое ядро попало Драчевскому в сердце, а фейерверкеру вырвало правый бок; первый с ударом ядра перестал жить, а последний прожил около 10 минут. Обоих зарыли в одну яму.
Все это в порядке вещей и естественно, но чем разъяснить предчувствие, одолевшее покойного в день его смерти: известно, что перемирие продолжалось до второго часа; во все это время, с самого утра Арсений Иванович был как не свой и искал уединения; он с утра выбрился и надел чистое белье, тогда как, вообще избегал туалетных занятий и слишком мало занимался своею наружностью; он никому не говорил о своем предчувствии, но товарищи, так хорошо его знавшие, не могли не подметить в нем этой зловещей перемены.
Я думаю, что предчувствие бывает только у храброго, каким бесспорно был Драчевский; трусы всегда дрожат от страха. Начальники и подчиненные все без исключения любили доброго Арсения Ивановича, чему отчасти может служить доказательством, что командир его, полковник Ивин, исходатайствовал отцу его, отставному моряку в Малороссии, пенсию за сына.
Тотчас по занятии Варшавы, было объявлено жителям, чтобы все хранившееся у них оружие, не исключая и охотничьего было тотчас сдано в арсенал под квитанцию; если же у кого после 48 часов будет найдено какое-либо оружие, тот будет предан военному суду.