Продолжение записок Александра Львовича Зеланда
Когда начнется приступ в Варшаве (1831) известно не было, но мы ожидали его с нетерпением. Военного совета Паскевич не собирал, но, как рассказывали, поручил корпусным командирам, начальнику главного штаба и генерал-квартирмейстеру составить, каждому, свой план взятия Варшавы и ему представить.
Войска упражнялись ежедневно и при помощи фашин и штурмовых лестниц - делали репетиции штурма. Когда все уже было подготовлено, Паскевич решился испытать, - "нельзя ли покончить без кровопролития", для чего послал, 22-го августа, генерала Данненберга, с предложением "всепрощения, если поляки безусловно положат оружие".
По предварительному сношению, был для сего Круковецким (один из польских повстанцев) назначен Игнатий Прондзинский (здесь польский бригадный генерал); свидание было на форпостах.
Прондзинский заявил, что "должен о сделанном предложении доложить Круковецкому" (здесь как назначенному польским сеймом президенту), но в разговоре с Данненбергом проговорился "о преследовании Розена корпусом Раморино".
Это известие решило без замедления приступить к штурму.
23 августа, Круковецкий, собрал совет министров, прочли донесение Прондзинского и положили отвечать Паскевичу письменно: "поляки вооружились за свободу нации в границах 1772 года, и только с этим условием могут вступить в переговоры". Круковецкий и Прондзинский не разделяли этого мнения, но переспорить не могли, и этот глупейший ответ был послан 24-го августа 1831 года.
Под вечер того же дня приехал к нам в авангард фельдмаршал с огромной свитою, к которой примкнул и барон Корф (Николай Иванович), будучи назначен начальником штаба артиллерии в армии. Здесь-то Паскевич получил ответ Круковецкого, и, прочитав его, сказал: "На подобные слова отвечают пушками, теперь нечего медлить".
Сейчас же полетели адъютанты с приказанием "приступить к движениям, по известной уже главным начальникам диспозиции". Всё потянулось без шума, без огня, кому куда следовало. Уже смерклось, когда Паскевич подъехал к нашей цепи и прорезал ее хордой, по направлению к фольварку Влохово, где избрал себе помещение в небольшом домике.
Впереди этого дома был небольшой пруд, в который, со стороны входных дверей, врезался полуостров, примерно в 25 квадратных сажен. Ночь была темная. Фельдмаршал вышел из занятого им домика, и по данному им знаку, линейные казаки конвоя вмиг развели огонь на оконечности полуострова.
Подали стулья, Паскевич, с дымящимся во рту янтарем сел с левой, а гг. корпусные командиры с правой стороны полуострова. Все превосходно были освещены огнем костра и видны зрителям, по ту сторону пруда, сквозь листву деревьев.
У костра, хорошо разгоревшегося, стояли, для поддержания огня, два казака в папахах, служившие дополнением пейзажа. Нам, зрителям противоположного берега пруда, представилась чудная картина, достойная кисти Сальватора Розы. Она действительно была до того прелестна, что не хотелось сойти с места и только слышно было общее желание "увидеть ее на полотне".
Против домика фельдмаршала, за прудом, было какое-то строение, вроде винокурни с жилой комнатой. Тут поместились некоторые генералы, в том числе, и барон Корф. Чтобы и мне куда-нибудь пристроиться (здесь как адъютанту Н. И. Корфа), я пошел бродить и отыскал сарай, в котором было возвышение, служившее для укладки немолотой ржи; теперь же тут была набросана солома, а вокруг поставлены лошади главной квартиры, занимавшиеся разжевыванием этой соломы.
При аршинной высоте, возвышение было до того широко, что я мог лечь на него, - в ожидании великих событий. Я лег и заснул беззаботным сном юности.
С наступлением ночи, наши войска, согласно диспозиции, окружили Варшаву, упираясь обоими флангами в левый берег Вислы. Всего у нас было до 70000 войска и 390 орудий, но только полевых, а окопы вооружены орудиями больших калибров. Слышно было о 20-ти полупудовых мортирах, привезенных будто бы из Киева, но мне их не случилось видеть.
Пешие полки гвардии дали, каждый, - по 100 человек охотников, при 4-х офицерах, для усиления штурмовых колонн; нижние чины шли "по охотке", а офицеры по жребию. Все 1000 человек были разделены на 5 частей и размещены по 5 штурмовым колоннам. Для облегчения, назначено было идти в дело в мундирах, без ранцев. С вечера все получили по чарке вина, а утром раздали по другой.
Проспать я не мог; люди задали корм лошадям и стали седлать. Я протер глаза, закусил сухарем и сел на лошадь. Мы выехали за фельдмаршалом в исходе четвёртого часа утра; все было готово, ожидая лишь приказаний. Офицеры в кружках перед своими частями распивали шампанское, желали друг другу и всем вообще счастья, но не один страдал предчувствием, в котором никто себе отчета дать не может.
Мне рассказывали про "одного пехотного майора: страдая зловещим предчувствием, он как-то умел уклоняться от боевой службы; насмешки сослуживцев и их убеждения побудили его, наконец, принять участие в предстоявшем штурме: и что же? - одна из первых неприятельских ядер положила его на месте".
Паскевич с блестящей свитою объезжая войска, здоровался со всеми, уговаривал "быть молодцами и не удариться лицом в грязь". Всё чинно двинулось по направлению к назначенным местам. Солнце показалось на востоке во всем своем блеске, все с благоговением перекрестились.
Первый выстрел последовал из укрепления №57, впереди грозной Воли, затем другой - из №54, второго, вправо от Воли, потом из обоих поднялись по три ракеты, служивших, условленным сигналом.
Затем открылась с обеих сторон пальба, - и застонала земля; особенно поразил меня свист артиллерийских снарядов, прорезавших утренний сгущенный воздух.
Против №57, - стоял граф Пален, против №54 - барон Крейц.
Наша артиллерия подъехала на 300 сажен, и, открыв огонь, продолжала наступать до 150 сажен, - и тогда уже остановилась и стала действовать решительно. Укрепления, против которых началась атака, были, как впоследствии оказалось, из самых сильных.
Высота брустверов простиралась от 4-х до 5-ти аршин; глиняный грунт способствовал, чтобы дать наружным сторонам и покатостям рвов большую крутизну; во рвах были палисады, а по гласисам, в три ряда, волчьи ямы.
Неприятель имел значительный перевес и окопы его были вооружены почти исключительно осадными орудиями 18-ти и 24-х фунтового калибра, вывезенными из Варшавы и Модлина; но следует взять в соображение, что по недостатку пороха, - у них запас зарядов на орудие, должен был быть невелик и вообще порох нехорош.
По взятии Воли мы полюбопытствовали осмотреть заряды при некоторых орудиях и нашли порох не в зернах, а в кусочках различной величины и фигуры, даже до 5-ти линий толщины.
В числе крупных орудий, употребленных для вооружения варшавских окопов, было 10 польских орудий, взятых русскими в Варне (1829). Эти 10 орудий были подарены государем Николаем Варшаве и украшали площадь Александрийских казарм; но, обращенные неблагодарною Польшей против России, они после, были подарены, приказом государя императора, армии, и употреблены для украшения Преображенского всей армии собора в С.-Петербурге.
Около часа с небольшим продолжалась пальба, и тогда уже, с русским ура, пошли на штурм колонны Крейца, имея впереди гвардейских охотников.
Когда наши вскочили на бруствер №54-й, Корф стал подъезжать со мною к №55-му, чтобы удостовериться, действительно ли укрепление это не было вооружено и без гарнизона, и, убедившись в том, приказал мне "ехать к князю Горчакову с донесением об этом и просить разрешения, освободившейся против №54-го артиллерией, - усилить действовавшую против №57-го и Воли".
В только что взятом №54, - орудийные заряды хранились в погребке, куда попрятались польские солдаты, а наши по незнанию этого, стали стрелять в погреб. В это самое время я ехал мимо этого укрепления, как вдруг последовал страшный взрыв.
Лошадь моя присела на все ноги, а меня как будто окатило горячей водой; гранаты разрывались в воздухе, меня закидало землей из укрепления, откуда летели обгорелые, изуродованные люди. Оправившись, я двинулся с места и тут заметил, что клеенку на фуражке моей разорвало, - следовательно, жар, меня будто окативший, надо было приписать слабой контузии.
Князя Горчакова нашел я легко раненым и, получив от него много разных приказаний, возвратился на прежнее место, но, не видя своего генерала и не решаясь его отыскивать, стал наблюдать за действием 4-й конной роты, поражавшей польскую полевую батарею вправо от Воли.
Я не ошибся, Корф скоро подъехал и не хотел верить глазам своим, когда меня увидел. Он меня встретил с вопросом: "Я ли это? Я, - говорит, считал вас погибшим при взрыве и взял даже себе из 1-й бригады поручика Поссе; теперь вам опасаться нечего, я уже рассказал некоторым, что вы убиты, а есть примета, если кого сочтут убитым, тот останется невредим".
Вечером он мне рассказал, что, тотчас, после взрыва, послал вестового казака узнать, что со мной сделалось, но тот вернулся с ответом, что "все лежат обгорелые и из тел никого нельзя узнать".
У графа Палена действие артиллерии еще продолжалось; успех был медленным, потому что сильная Воля обстреливала пространство по обе стороны №57-го. Наконец, артиллерия подъехала на полукартечный выстрел и заставила замолчать орудия №57-го. Тогда на штурм пошли морские полки на левый фас, принцев Карла и Вильгельма на передние углы, а охотники, направленные на передний фас, бросились в ров, поломали палисад и стали помощью лестниц влезать на стену.
Первые взошли на вал морские полки, за ними ревельцы. Польский гарнизон перешел на правую сторону укрепления, где большая часть его легла на месте, а в плен было взято 80 человек.
Воля представляла неправильный продолговатый четырехугольник, обращенный в поле одним из коротких фасов. Длина больших сторон простиралась до 100 сажен; на передних углах были бастионы; из них, в правом, - был высокий каменный костел, с таковой же оградой, и все это было отделено от внутреннего пространства укрепления особым рвом с палисадом, представляя как бы цитадель.
В стенах костёла и около него были сделаны бойницы. В задней половине Воли, т. е. за поперечным рвом, был большой сад, отделенный от рва опять-таки бруствером с особым рвом.
Высота бруствера переднего фаса казалась до 2-х сажен, насыпи были толстые и крутые, рвы глубокие и все с палисадами. С переднего фаса и около угловых бастионов были по гласису три ряда волчьих ям. Воля, вооруженная 12-ю орудиями большого калибра, имела кроме того, гарнизон артиллерийской прислуги из трех батальонов пехоты.
Одним из этих батальонов командовал майор Высоцкий, известный тем, что был в числе первых польских заговорщиков, с 1820 года, - Вольским комендантом был генерал Совинский.
Было около 10-ти часов, когда стали готовиться к штурму. На передний фас были направлены полки морские, под начальством Лидерса, а Астраханский и Суворовский, - под командой Мартынова. Берг (Федор Федорович) был направлен в обход, на задний фас, с двумя Ингерманландскими полками и 11-м Егерским.
С обеих сторон Воли выехали неприятельские батареи и открыли сильный перекрестный огонь, но наши уже достигли рва с охотниками впереди; палисад был сломан и стали влезать на стену, - Лидерс у левого, а Мартынов (Павел Петрович) - у правого бастиона.
С замиранием сердца глядел я, как люди лезли на стену, - кто по лестнице, кто, становясь товарищу на плечо, и кто только мог, выбивал штыком кусок глины, чтобы иметь малейший упор.
По мере того, как люди поднимались, стена чернела, и вдруг всё валится в ров.
Трудно поверить, но при подобном падении слышался хохот падающих.
При таком настроении, в минуту опасности, для русского солдата нет ничего невозможного. Стали опять подниматься на стену и опять неудача, и главное от того, что верхних, т. е. первых храбрецов - сбивали прикладами и банниками.
Стена стала вновь покрываться людьми, и кто-то закричал по-польски: "Спасайся кто может!". С этим магическим словом неприятель подался назад и наши утвердились на бруствере. Поляки опомнились и стали напрягать все силы, чтобы сбить наших, но уже было поздно, бой сделался упорнее и продолжался долго, - с переменным успехом; каждый шаг вперед стоил нам дорого.
Когда Берг и Лидерс дошли до цитадели, весьма упорно защищаемой, прибыл на подкрепление, генерал Набоков (Иван Александрович) с Симбирским полком и одним батальоном карабинер, - и дело было сделано.
В самом костеле был убит комендант генерал Совинский, пораженный несколькими штыками в грудь; в кармане у него нашли план расположения варшавских окопов. В плен было взято 30 офицеров и 1200 нижних чинов, и не менее того было убитых и раненых.
Все окончено было до полудня. Так пала гордая Воля и с нею дрогнули нелепые надежды мятежников.