Продолжение записок Александра Львовича Зеланда
Здесь покуда остановлюсь, чтобы рассказать о кровавых беспорядках в Варшаве 3 августа 1831 года. Этот эпизод польской революции характеризует нацию вообще и варшавскую демокрацию в особенности.
По несправедливым доносам или подозрениям судились в Варшаве заключенные в замке разные лица. Почти все они оказались невинными, но как толпа, по внушениям патриотического клуба, настоятельно требовала казни изменников и шпионов, то за увольнением других, остались в заключении несколько генералов, камергер Феньшау, комиссионер Бендковский и вдова Бажанова.
Последняя проживала в Варшаве с тремя дочерями и сыном, служившим корнетом в Гродненском гусарском полку; это тот самый Бажанов, доставивший в отряд наш известие о смерти Дибича.
3 августа, когда из лагеря пришло известие, что "армия отступает к Варшаве", патриотический клуб, во главе огромной толпы, отправился в дом правительства и ворвался в комнаты совета.
Член правления Лелевель, главная пружина клуба, но иезуит каких мало, никакого не обнаружил удивления и, едва взглянув на вошедших, продолжал что-то писать. Клубисты, именем народа, требовали "прервать действия изменников Скржинецкого и Дембинского, предать их суду и поспешить казнью заключенных".
Чарторыжский и Немоевский старались унять дерзких представителей буйной толпы, а Баржиковский строго им объявил, что, "возвратившись сейчас только из лагеря, может их уверить в патриотических чувствах как Скржинецкого, так и Дембинского, и что им не следует вмешиваться в распоряжения правительства".
Представители удалились, ворча сквозь зубы: "Тут ничего не добьешься, надо подлецов вешать".
Обстоятельства вызвали меры осторожности. Обращено особое внимание на замок, где находились заключенные. Ворота в нем заперты и заложены бревнами. Национальная гвардия поставлена под ружье. В сумерках толпы народа блуждают по городу, тянутся к замку. Губернатор приказывает бить тревогу. Народ приступает к воротам замка, но не может вломиться. Слышны крики: "Смерть изменникам! Аристократов вешать!".
Национальная гвардия стреляет из-за решетки железных ворот на воздух; толпа отхлынула, но коноводы кричат: "Если будут стрелять, то весь город будет предан огню и мечу!". Разнесся слух, будто "национальная гвардия вступает в бой с народом", и почти весь город, огромными массами, потянулся к замку.
В это время стал пробираться к замку губернатор, с двумя ротами 18-го полка, очищая себе дорогу прикладами. Он приказывает караулу главных ворот, его с отрядом "впустить", но только ворота отворились и губернатор во главе отряда вошел, как вся масса народа вломилась в ворота.
Между тем, как губернатор Венгерский старается водворить порядок, выстрелили в него из пистолета, а народ стал называть солдат "изменниками". Тут уже и солдаты сделались участниками в неистовствах, а струхнувший Венгерский скрылся.
Клубисты, ведомые коноводами, в числе которых были ксендзы Пулавский и Шингларский, всходят по лестницам в третий этаж, чтобы отыскать несчастных узников.
Часовые национальной гвардии, дрожа от страха, никакого не оказывают сопротивления. Наконец, дан сигнал из окна 3-го этажа и кто-то закричал, что "найдены". Всё толпится туда и им навстречу влекут генерала Янковского в рубашке.
Дрожа от страха, он оправдывается, но его не слушают, закалывают штыками, рубят саблями и тащат на площадь Сигизмунда, где вешают за крюк фонарного столба. Под тяжестью туловища железный крюк сломался; разрубают туловище на части и вешают к самому столбу. Та же участь постигла Залеского.
Его вся вина состояла в том, что он никогда не разделял надежд революционеров. Дочь его, невеста русского офицера, в письме к подруге в Краков, неосторожно выразила надежду "еще увидеть жениха"; письмо было перехвачено и несчастный отец, после продолжительного заключения, умерщвлен.
Между тем Буковский, услыхав шум на дворе, выскочил из 3-го этажа на балкон 2-го, потом спустился в сад, но садовник выдал его убийцам, которые его убили и разрубили на куски.
Бентковский хотел сделать тот же скачок, но сломал себе ногу и без чувств был предан ярости толпы, положившей скоро конец его страданиям.
Его в особенности ненавидели за то, что он перевел на польский язык "Историю Кайданова", а арестовали по подозрению. Бентковский, в июне, был командирован во внутрь Царства и виделся в Ченстохове со статским советником Хинчем (захваченные в Варшаве, с первой ночи, пленные все были удалены во внутрь Царства, в их числе все высшие чины содержались в Ченстохове).
От этого Хинча, взял он незапечатанное письмо, для передачи в Варшаве г-же Бажановой, в котором ровно ничего не говорилось о политике; но когда, по прибытию в Варшаву, он узнал об осуждении многих лиц за их "приверженность к русскому правительству", у него родилась несчастная мысль письмо это уничтожить, вместо того, чтобы его представить.
Хинч написал другое письмо к Бажановой, в котором упомянул о первом, посланном чрез Бентковского. Это второе письмо перехвачено; обыскивают квартиру Бажановой, чтобы отыскать первое письмо: не верят объяснению Бентковского, и его и Бажанову отправляют в заключение.
Три дочери ее получили позволение поочерёдно разделять участь матери.
Когда кровожадные ворвались в комнату этой злосчастной женщины, присутствовавшая дочь бросилась на колени, умоляя за мать, но ее отталкивают и спешат к постели, где мать лежала раздетая. Дочь, желая собою защитить мать, ухватилась за занавесную стойку кровати, но ее поражают штыком и выносят без чувств.
Мать, в исступлении, вырывает штык у одного из убийц, но тотчас пораженная несколькими ударами испустила дух. Негодяи, прельщенные русскою кровью, вытащили нагой ее труп на улицу и повесили его за ноги к фонарю.
Так точно был ни в чем неповинен камергер Фенышау. При вспыхнувшем возмущении он попал в плен подобно другим, но когда их всех удалили из столицы, Феньшау, как владетель дома в Варшаве, был оставлен в ней; впоследствии же, по подозрению, как русский чиновник, был и он заключен в замок.
Вот и к нему нахлынула толпа, и, несмотря на защиту национального гвардейца, портной Моравский поразил его ударом сабли по голове. Рана не была смертельна, его влекут за ноги с 3-го этажа по лестнице вниз, и голова разбилась о каменные ступени; на дворе его добивают и вешают к фонарному столбу.
Только в 10 часов кончилась эта бойня. Толпа хлынула от замка. Эти мнимые представители патриотизма наперерыв старались обагрить свое оружие изменническою кровью; изверг ксендз Пулавский, засучив рукава по локоть и испачкав их в крови, ревел: "Патриоты обязаны умыть руки в изменнической крови".
Принесенных жертв было им мало, кровожадность не скоро насыщается.
"Давайте нам аристократов!", - кричат одни; другие, требуя "смерти шпионов!", ревут: "К заставе, где они сидят!" и толпа, в которой было много порядочно одетых, хлынула чрез Саксонскую площадь к тому месту. Масса народа разделилась на партии и направилась в разные стороны, но коноводы, отыскивая своих жертв, старались каждый быть во главе сильной толпы.
Одна такая толпа отыскала в старом городе партию заключенных, убила майора Петрашевского, несколько чиновников и еще известного шпиона, сподвижника генерала Рожнецкого, еврея Бирнбаума.
Везде царствовало безначалие. Чарторыйский, перерядившись конюхом, бежал в лагерь. Моравский и Баржиковский также бежали, Лелевель ушел домой; все попрятались, дрожа от страха. В таком положении была Варшава, когда Круковецкий, личный враг Скржинецкого, тайная пружина клуба, решился водворить порядок.
Он явился в мундире, верхом, давал энергические приказания "разойтись по домам", для примера приказал одного солдата расстрелять, - после чего уже стали расходиться или приставать к другим толпам. Спасши своего приятеля, кондитера Лесля, он бросился к ратуше, где знакомые ему чиновники провозглашают его губернатором города.
В сопровождении их, поехал он в Вольской заставе, где толпа старалась выбить ворота рабочего дома, в котором были заключены, в числе некоторых полицейских чиновников и агентов, другие лица за долги и разные неважные преступления.
Здесь повторилась сцена замка, и ненавистные народу, но почти невинные, умерщвлены. Потом перешли заставу, где было также много заключенных, и их умертвили всех. Говорят, Круковецкий смотрел на эту бойню хладнокровно, но когда человек 20 было убито, он закричал: "Довольно!", и повернул лошадь.
Круковецкий поспешил в совет правления потребовать утверждения его губернатором, но нашел одного Немоевского, и он уехал, продолжая действовать в пользу порядка. К 3-м часам ночи явились в совет Моравский и Баржиковский и утвердили Круковецкого губернатором, после чего действия его приняли характер решительный.
Он въезжал в толпы народа и приказывал расходиться по домам; но как улицы туго очищались, он послал в лагерь просить присылки двух полков кавалерии.
Так окончилась эта ужасная ночь, навсегда запятнавшая Варшаву и народ польский, а Круковецкий, может быть непосредственный виновник сей кровавой драмы, утвердился в прежней своей должности для того, чтобы шагнуть далее.
Утром, 4-го числа, жители Варшавы спешили насытиться осмотром трупов несчастных. В 7 часов убит статский советник Хонкевич.
Ввозят в город на подводе раненого офицера, одного из наших пехотных полков; по поводу немецкой его фамилии его сочли за "пруссака в русском мундире" и велели сойти с подводы. Уже пеший этот офицер во всю дорогу претерпевал всевозможные поругания, почему, дошед до больницы, он пожаловался врачу на поведение народа, а тот вместо того, чтобы его защитить, стал его ругать и вытолкал на улицу, где его тотчас подхватили и подвесили к фонарному столбу.
После обеда, когда уже успели занять город войсками, в каком-то училище подростки ученики, при помощи служанки, повесили своего учителя, благо представился удобный случай "сбыть его с рук".
По рукам охотников-палачей ходил список лиц, которых следует убить; в числе их были Скржинецкий, Дембинский и другие генералы.
Продолжаю свое повествование.
В августе 1831 года обе наши гренадерские роты прибыли в авангард, почти в виду Варшавы. Устроив в какой-то ткацкой помещение для генерала (здесь Н. И. Корф) и себя, я, прежде всего, осведомился, где "находится добрый товарищ мой и однокашник Драчевский".
Мне указали позиции, занимаемую им с четырьмя орудиями; подъезжаю, он выходит из шалаша, по обыкновению с трубкой в зубах, и с восторгом воскликнул: - Знаешь ли что, брудерку? (так называл он нас, обоих братьев).
В эту минуту не пришло мне в голову, что добрый Арсений Иванович, с самого выхода из корпуса, занимается "отыскиванием строки", для решения уравнений всех неопределенных степеней или что-то в этом роде, а потому, предполагая, что он хочет мне рассказать о наградах, полученных или ожидаемых, я и говорю: Знаю, что ты произведен в поручики и получил Владимира, с чем и поздравляю.
- Нет, брудерку, - продолжал Драчевский, - все это вздор, не об этом дело, я, говорит, недаром работал 8 лет и наконец-таки добился своего и вышел на торную дорогу; если Бог даст, возьмем эту подлую Варшаву (он указал на город), мне останется занятий недели на две, и я удивлю свет.
Кто не знал этого труженика науки, тот, конечно, улыбнется, но кто успел с ним ознакомиться и хотя слышал об его удивительных способностях, мог ему поверить на слово.
Последние годы в корпусе он уже не слушал лекций математики, но занимался обыкновенно решением задач академии наук, которые адъюнкт-профессор Николай Иванович Фусс ему приносил для решения; по окончании лекций задача была решена или он уже мог объяснить профессору, - каким путем ее следует решить.
После производства в офицеры Драчевский занялся астрономией и потом стал отыскивать "свою строку". Он постоянно утверждал, что "убежден в возможности ее отыскать, но не может попасть на настоящую дорогу". Если его необыкновенные способности и изумительная память могли произвести то, чем он полагал удивить свет, то эти же дарования его были причиною тому, что от полезных его занятий не осталось и следа.
У него никаких не было записок. Есть свободное время, - он начинает работать на аспидной доске, продолжает мелом на столах, дверях и на полу; а тут входят товарищи с предложением "сыграть партию в вист"; нисколько не затрудняясь, он приказывает денщику "всё стереть и подать стол и карты".
Еще в корпусе случалось, когда Драчевский был занят решением сложной задачи, какой-нибудь шалун подбежит и сотрет все с доски, - он слегка рассердится, вытрет чисто доску и продолжает свою работу, как будто перенёс решение с другой доски.
Вот почему Драчевский никаких не имел записок; голова его, была архивом всего того, что он проходил.