Продолжение записок Александра Львовича Зеланда
19-го мая 1831 года, отряд наш (здесь 5-я батарейная рота) пошел форсированным маршем к Гродно, чтобы не допустить занятия города Гелгудом (Антоний), отделившимся от польской армии, чтобы пробраться к Литву и ее "поднять". На этом марше имели мы ночлег в Жолтках, на границе Царства (здесь Польского), по дороге к Белостоку.
Моему генералу (Николай Иванович Корф) отвели небольшой домик, в котором я с канцелярией, поместился в мезонине. Поздно вечером является ко мне довольно благообразный еврей с просьбой "доложить о нем генералу, с которым ему нужно переговорить". Не помню, как его звали, не знаю также, о чем он желал переговорить с генералом, дело не в том, но излагаю факт, еще раз доказывающий до чего евреи падки на деньги.
Кому неизвестно, - в 1831 году поляки беспощадно вешали евреев, всё одно, виноват или невинен: попался им в руки при обстоятельствах, навлекающих хотя тень подозрения, - оправданий нет, его тянут на ближайший сук. Мой еврей был, однако же, из смелых и ловких шпионов, чему служит доказательством, что в "такое время" не оставил своей профессии.
После дела под Остроленкой, когда армия перешла Вислу, прямое сообщение с Литвой было положительно прервано; все получалось делать через Пруссию, даже значительные команды выздоравливающих направлялись к армии через Пруссию (здесь май 1831).
Каково же было мое удивление, когда я в августе увидел моего "знакомого" шпиона в нашей главной квартире. Уже после я узнал, что он был награжден за усердие золотой медалью на шею.
В Гродне имели мы дневку и пошли по направлению к Вильне по старой дороге, так как Гелгуд, по полученным сведениям, потянулся вниз, по течению Немана, левым его берегом. В Мериче, за неимением моста, нельзя было переправиться через Меричинку, а потому и занялись устройством переправы, а мы тем временем расположились на отдых, которому я особенно обрадовался, чувствуя себя уже другой день нездоровым.
Часа через два приехал из главной квартиры Гродненского гусарского полка корнет Баженов с каким-то известием, о котором говорили шепотом. Узнаю случайно, что Уланского его высочества полка флигель-адъютант ротмистр барон Притвиц (Карл Карлович) отправляется в главную квартиру на тех лошадях, на которых приехал Баженов.
Думаю, "болезнь моя не может сама собой разрешиться, и если не воспользуюсь этим случаем, рискую быть брошенным в какой-нибудь деревушке и попасть в плен или даже умереть без помощи", - вот по этим-то соображениям я обратился в барону Корфу с просьбой "дозволить мне отправиться с Притвицем в Гродно с тем, чтоб там поступить в госпиталь".
Дело скоро уладилось, лошадей покормили основательно и когда они хорошо отдохнули, мы с Притвицем пустились в дорогу.
Спутник мой, родной племянник Дибича, сидел долго молча, в задумчивости; но как всему бывает конец, то и он, наконец, завязал со мной разговор о том, о другом и, между прочим, сообщил мне, что дядя его заболел 28-го мая холерой и 29-го скончался, а он едет навстречу телу, везомому через Пруссию в С.-Петербург.
Он особенно сожалел о том, что граф умер в такое время, когда военные дела приняли благоприятный оборот. Признаюсь, я пожалел о Дибиче, как о человеке, но подумал, - уж, не к лучшему ли отправился он к предкам.
Дибич умер в Пултуске или, вернее, в 3-х верстах от него, где он занимал небольшой домик на возвышении при Нареве, а главная квартира помещалась возле, на винокуренном заводе.
Начальство над армией принял покуда граф Толь (Карл Федорович), продолжая, до прибытия главнокомандующего, начатое Дибичем распоряжение "для перевода армии на левый берег Вислы". 13-го июня прибыл в Пултуск, вновь назначенный главнокомандующий, граф Паскевич, которому Толь, на другой день, представил главных лиц штаба, сообщил все сведения по состоянию и расположению армии, относительно приготовлений средств к устройству моста через Вислу, при Осеке.
Паскевич, ознакомясь с положением дел, сделал общие распоряжения и выступил с главной армией из Пултуска 22-го июня, для приведения в исполнение, фланговым маршем, предположенной и им одобренной переправы через Вислу, близ прусской границы.
Армия его состояла из 60-ти тысяч; продовольствия заготовлено в Пруссии с избытком, требовалось лишь достигнуть левого берега Вислы и действовать на "мятежную Варшаву", укреплявшуюся с большой поспешностью тремя рядами полевых укреплений, не считая главного вала, представлявшего также средство обороны.
Граф Пален (Петр Петрович), приступая к переправе, выслал вперед отряды и под их прикрытием стал переправлять передвижные госпитали и весь вагенбург. Главная квартира переправилась 7-го июля.
В Гродне поступил я в тамошний военный госпиталь и, недели через полторы, был совершенно здоров, но меня не выписывали потому, что набирали 500 выздоровевших нижних чинов, и тогда эту команду с офицерами, сколь их окажется, должны были отправить для присоединения к армии.
Узнав, что Гелгуда загнали в Пруссию, где он был застрелен своим же адъютантом, и что отряд наш, в соединении со значительными силами, следует тремя эшелонами под начальством барона Крейца (Киприан Антонович), по другой стороне Немана на Августово, для усиления главной армии, я добыл маршрут гвардейского отряда.
Вижу, когда он приходит в Августово, я не имею законной возможности к нему присоединиться и должен отказаться от дальнейшего участия в военных действиях и "скучать в госпитале".
Все это меня бесконечно тревожило. Пошел я в коменданту генерал-лейтенанту Ляховичу (Алексей Федорович) с просьбой "приказать меня выписать из госпиталя"; но он на это не согласился, ссылаясь "на полученную им инструкцию".
В госпитале было несколько офицеров Егерского и Финляндского гвардейских полков, раненых при преследовании Скржинецким до Тыкочина гвардейского корпуса, а как в числе их были и выздоровевшие, я сделал им предложение, - "удрать туда втихомолку". К удивлению моему, желающих не оказалось.
Остался также в Гродне, для излечения болезни, Уланского его высочества полка поручик князь Долгорукий; ему-то рассказал я свое горе, и говорю, что "мне только остается удрать из Гродно, но не знаю как это сделать; жиды не едут, боятся, а пешком одному также рискованно."
Он не только одобрил мое намерение; но предложил мне свою верховую лошадь с тем, чтобы "ее сдать в полк". Я чрезвычайно обрадовался этому предложению и за день до прихода отряда в Августово, под вечер, пустился в дорогу, но без тревоги путешествие не обошлось.
Ночь была темная, ехал я легкою рысью и слышу скрип колес и, наконец, говор людей. Это было в лесу, а в этих лесах шатался все лето поляк-партизан Пушет (Антоний) с конным отрядом. Этот нахал менял лошадей в деревнях, когда только понадобится, маленькие команды русских забирал и вешал, а от больших увертывался.
Вот этому-то мерзавцу опасался я "попасть в руки", а потому в испуге свернул в лес, но когда следовавший навстречу отряд дошел до того места, откуда я свернул в сторону, лошадь моя заржала. Тотчас выслали людей на поиски, и я вздохнул свободно, услышав русскую речь.
Оказалось, что встретил я два орудия, посланные с прикрытием в Гродно укомплектоваться зарядами; артиллерийский, при орудиях офицер, сообщил мне приятную новость, что в этот же день, Пушета с его сволочью загнали в бездонное болото, где все до единого погибли.
Во время моего отсутствия из отряда, умер на пути в С.-Петербург цесаревич Константин Павлович. Граф Курута, штаб-ротмистр Александров-старший, адъютанты и весь штаб отозваны в Петербург, отдать последний долг покойному. Вместе с тем отбыла, конечно, и кухня его высочества, кормившая всех штабных до того времени.
За отбытием графа Куруты, командовал нашей колонной, по старшинству, командир Подольского кирасирского полка генерал-лейтенанте Кнорринг (Владимир Карлович).
Армия наложила траур на 6 недель, а наш отряд как бы осиротел.
Покойного великого князя поистине любили; он много делал добра; кто только хотел, - обращался к нему с доверчивостью и часто получал последние деньги из шкатулки князя, вынужденного требовать вперед свое содержание. Но зато, ежели имел причину вспылить, разил без пощады и не всегда был расположен забыть прошедшее.
Наша колонна была первая и она перешла Вислу, по устроенному для армии мосту, 6-го августа. Второй эшелон, под начальством генерал-лейтенанта Сакена, переправился 8-го числа, а последний, ведомый генерал-лейтенантом Хилковым, 9-го августа.
Сила трех колонн, под начальством графа Крейца, была 21500 человек и 90 орудий.
Продолжая движение вверх по левому берегу Вислы, пришли мы в местечко Лович. Исправив кое-какие дела по своей обязанности, я, пообедав, пошел в винный погребок, чтобы запастись вином. Рассчитавшись с торговцем, он корзину с вином отправил ко мне на квартиру, куда и я потихоньку поплелся. Проходя мимо одного дома, слышу шумную беседу и затем несколько голосов стали звать меня зайти.
Вхожу, и меня встречают все знакомые офицеры Литовского полка, в самом веселом расположении духа. Они сообщили, что "нашли здесь бедное, но почтенное семейство и согласились погулять этот вечер, почему и предлагают мне принять участие в складчине".
Распоряжение сделано и вскоре явилась на столе миска с пуншем "royale". Я далеко не охотник до попоек, но при общем настроении, нельзя было отказаться "провести время в таком веселом обществе". Стали мы попивать, потанцевали с хозяйскими дочерями, пели, играли в фанты, шумели и, наконец, поужинали, опять-таки с шампанским. В полночь решились разойтись по домам.
Решение благоразумное, но привести его в исполнение было трудновато: встаю от стола и, увы, едва держусь на ногах! Как быть? До квартиры моей сажен 150, но в ту сторону нет попутчика; я хмельной вполне сохраняю память, с крыльца спустился и, придерживаясь стены, продолжаю подвигаться вперед, все придерживаясь то к забору, то к дому, но вышел такой казус - пришлось перейти улицу. Как совершить этот подвиг? Подумал, подумал и перебрался на четвереньках.
Таким образом я добрался до своей комнатки, от которой ключ был у меня в кармане, разделся и лег в постель; но вскоре голова закружилась и вдруг пунш, ужин и шампанское - все вон. Утром приказал денщику все убрать, но генерал Корф, по тесноте в его комнате (через сени), приказал "подать себе умыться в моей" и спрашивает меня: - чем тут сильно пахнет.
Я улыбнулся и рассказал всю правду. Николай Иванович засмеялся и изъявил "свое удивление, что я после этого мог так рано встать".
Кому же не случалось пошалить в молодости; но с того времени мне шампанское до того опротивело, что я его лет 15 видеть не мог и до настоящего времени не люблю.
Под Надажиным мы присоединились к главной армии. Варшавская гвардия, со смертью цесаревича, вошла в состав Гвардейского корпуса и наша бригада переименована в "8-ю гвардейскую и гренадерскую", с чистым полем на эполетах, в замен бывших литер "Л. Г." (Литовская гренадерская).
Корф назначен начальником авангардной артиллерии, вместо полковника Корсакова, исправлявшего эту должность временно, как старший.
Продолжение следует