Записки Александра Львовича Зеланда
Я служил с родным братом, Иваном Львовичем, Литовской гренадерской бригады в 1-й батарейной роте, квартировавшей Белостокской области в г. Соколке.
Осенью 1830 г. я был командирован, вместе с подпоручиком Драчевским, от 2-й легкой роты, в школу юнкеров артиллерии и сапер, собираемой на зиму в Варшаве, куда и прибыли мы в начале октября. Школой командовал полковник польских войск, и из числа 7-ми обер-офицеров, для очередного дежурства, нас только трое было русских.
Сильно стали поговаривать "о существующем заговоре и ожидаемом возмущении"; нередко подбрасывались угрозы и пасквили в Бельведер, в котором жил Цесаревич Константин Павлович, наконец, прибили объявление "об отдаче его с нового года в наймы".
Польские офицеры косо на нас поглядывали, не давали дороги при встрече на узких городских тротуарах и мы, не шутя стали совещаться о средствах защиты, если бы восстание, как полагать надо было, вспыхнуло бы ночью.
Занимали мы с Драчевским квартиру в 4-м этаже обывательского дома; подниматься приходилось по узенькой лестнице. Наверху, около лестницы, хранились аккуратно напиленные дрова. Дрова заготовлялись и отпускались в Варшаве всем чинам, получавшим квартирные деньги или квартиры в натуре.
Порешили мы, если на нас нападут, забрасывать неприятеля дровами, а потом пустить в дело бывшее у нас оружие, а именно: охотничье ружье, два пистолета и полусабли, уже отпущенные.
Литовский корпус стал готовиться в поход, как говорили, в Бельгию. Артиллерия затруднялась в закупке лошадей по военному положению, почему наш ротный командир, полковник барон Ренне (Василий Егорович), раскомандировал офицеров в разные стороны для закупки лошадей, и в том числе моего брата в Варшаву.
Здесь следует заметить, что войска в Варшаве не нуждались в лошадях, так как они постоянно оставались "на военном положении". Брат мой прибыл в Варшаву за две недели до восстания, остановился, конечно, у нас и, купив своих 20 лошадей, 16-го ноября получил приказание "представить их на смотр начальнику артиллерии, генерал-майору Герштенцвейгу", 18-го ноября, для чего дали ему 4-х человек польской конвой артиллерии, чтобы "лошадей подстричь и вычистить".
В воскресенье, 15-го ноября, был отменен церковный парад, а потом и развод. Это тем более всех удивило, что погода была хорошая и даже подмерзло.
Говорили, что "его высочество получил известие от государя императора (Николай Павлович) о предстоявшем восстании" и что поэтому предмету происходило совещание. Предлагали "снять с оружия в арсенале штыки и курки, и если не потопить в Висле, то, по крайней мере, отвезти куда-нибудь"; но Цесаревич, к несчастью, не захотел принять подобной меры: он не мог предположить, чтобы "восстание могло принять грозные размеры, когда, по его убеждению, в числе начальства войск не было соучастников в заговоре".
К счастью моему, я отдежурил в понедельник 16-го ноября, а во вторник, т. е. в день восстания, дежурил в школе польский сапер. Меня, Драчевского и брата моего пригласили в этот день на вечер к одному офицеру Волынского полка, состоявшему при отделении кантонистов в Александрийских казармах.
Брат отказался, потому что предположил в этот вечер приготовиться в дорогу, дабы на другой день тотчас после смотра выступить с лошадьми. Мы же, с Драчевским, приняв приглашение, часов в 7 вечера уселись с прочими гостями "козырять". Нас тут было человек 12, но играло 8 человек, двумя столами, в вист.
В 9-м часу входит квартировавший с нашим хозяином офицер Волынского же полка и, найдя нас спокойно игравшими, громко сказал: "Господа, посмотрите, что в городе делается. Я едва ушел из театра. Спасибо Хлопицкому: он своей благородной решительностью положительно спас от плена всех русских, бывших в театре.
Началось с того, что из бокового входа вошел в театр, отставной, 8-го линейного полка подпоручик Добровольский в мундире конно-артиллерийском, с саблей наголо, и заревел, конечно, по-польски: "Поляки, к оружию, русские нас режут!".
Все встали со своих мест, в том числе и ротмистр Безобразов, адъютант цесаревича; сидел он в крайнем кресле около того места, где вошел Добровольский; поднявшись, он вскинул на плечи шинель и направился к выходу, но Добровольский его дерзко остановил, а Безобразов толкнул его так сильно в плечо, что тот отшатнулся и очистил дорогу в выходу.
Нас не выпускали; мы бросились на сцену, но и тут были солдаты 4-го линейного полка, которых Хлопицкий насилу урезонил".
Рассказ этот нас немало озадачил, а партнер мой, 30-летний юнкер Польского гренадерского полка, спросил по-польски, - "может ли он дать честное слово, что все это так?". Офицер ответил ему по-русски: "Пойди и полюбуйся, на улицах беготня, давка и стрельба для возбуждения пьяной сволочи; арсенал освещён пожаром, а здесь на дворе полки вышли в строй и заряжают ружья".
Тут все поднялись, чтобы убраться, как Бог поможет, а товарищ мой по выпуску из корпуса Литовского полка, Андрей Алексеевич Одинцов, всегда веселый и беззаботный, не шутя предложил "закончить робер", но брат его, Алексей Алексеевич (впоследствии губернатор в Нижнем Новгороде), и все прочие взялись за шляпы, отыскали свои шинели и поспешили убраться.
На дворе мы действительно увидели, что Литовский и Польский гренадерский полки в строю заряжают ружья. В городе была страшная кутерьма, пробраться домой не было надежды и не для чего было рисковать попасть в лапы пьяной толпы, которая не прочь щегольнуть дешевой храбростью.
Мы с Драчевским примкнули к Литовскому полку, который, вероятно по предварительному распоряжению, вместе с Гренадерским пошел на Марсово поле. Командир полка, генерал-майор Энгельман (Карл Михайлович), был взят в плен на пути к полку; команду принял старший полковник Граббе.
На Марсовом поле мы не останавливались, пошли дальше по направлению к арсеналу, с тем, чтобы его отстоять, но встретился нам командир этой бригады, польский генерал Жимирский, крича по-польски: "Куда идете? Князь приказал стоять и ждать приказа".
Граббе, чтобы исполнить приказание своего начальника, повернул полк; нам же казалось, что он мог его, как поляка, ослушаться, и, вероятно, мы бы отстояли арсенал, в котором хранилось 30000 разного оружия; нельзя же было не принять в соображение, что распоряжение, Жимирским переданное, сделано заблаговременно, когда нельзя было предвидеть обстоятельств, открывшихся в момент самого восстания.
Полки были поставлены в батальонные колонны, фронтом по направлению к казармам Волынского полка, следовательно Гренадерский, как второй полк в бригаде, стал на левом фланге, т. е. в стороне городской. Жимирский, не слезая с коня, от него не отходил, уговаривая "быть верными и ожидать спокойно приказаний цесаревича Константина Павловича".
Эту морозную ночь провел я на земле, завернувшись в шинель, ветром подбитую; а голову, за неимением фуражки, завернул в капюшон. Я сильно продрог и не мог заснуть. Провизии у нас никакой не было; воды нельзя было добыть, а меня томила жажда. Литовский полк посылал в город патрули с заряженными ружьями, но "стрелять было запрещено" (вероятно Жимирским).
Патрули приводили пленных, но возвращались с ранеными и потеряли убитым юнкера князя Оболенского. Этих пленных направляли в волынские казармы, где их до другого вечера накопилось до 600 человек. В числе пленных был поляк гнусного вида, долго стрелявший в нас из окна углового дома, и когда его, наконец, отыскали и к нам привели, он упал на колени и клялся всеми святыми, что стрелял не он.
При нашей школе были, для учебных занятий, 4 шестифунтовые пушки с зарядными ящиками. По предварительному распоряжению, для этих орудий назначены были лошади и прислуга из артиллеристов 24-й и 25-й бригад, присланных в учебные команды; ящики были укомплектованы зарядами.
Орудия эти тотчас прибыли к волынским казармам, а по прибытии Литовского полка, нам с Драчевским дали одно из этих орудий, которое мы зарядили ядром и навели вдоль улицы по направлению к арсеналу, с тем, чтобы в случае надобности послать ядро-другое, и уже после зарядить картечью.
В числе офицеров Литовского полка, с которыми я здесь познакомился, были полковники: Бибиков (Аполлон Ильич) и Пущин (Николай Николаевич.
Около полуночи, Гренадерский полк, за исключением гренадерского взвода 1-го батальона, перед которым стоял в это время Жимирский, с криком "ура" бросился в город, чтобы пристать к мятежникам. Неистовства в Варшаве возрастали; бездомная сволочь рыскала вооруженная по городу; молодежь бесновалась, рубила и стреляла наобум, но "коноводы" не дремали и работали по задуманному плану.
В первую же ночь было умерщвлено 7 польских генералов, не успевших принять начальство и участие в мятеже; в числе сих жертв преданности делу порядка были всеми любимые генерал от артиллерии Гауке и генерал от инфантерии Потоцкий.
На следующий день все-таки не чем было утолить голод, и я чувствовал себя весьма не хорошо; чтобы утолить хотя жажду, я под вечер решился примкнуть к первой партии пленных и с нею пробраться к казармам. С жадностью принялся я пить воду без отдыха, так что караульный офицер вынужден был отнять у меня ковш, потом уложил на скамейку и прикрыл солдатскими шинелями.
Не знаю долго ли пролежал я, но то верно, что не мог ни согреться, ни заснуть, как подошел ко мне тот же офицер со словами: "Вставайте, мы ретируемся, ваши уже ушли". Вскочить и пуститься бегом догонять Литовский полк было делом минуты, и это усиленное движение меня несколько согрело.
Сделали мы обход и соединились на Мокотовском поле с кавалерией. Силы меня совершенно оставили: не разбирая места, бросился я на землю и пролежал ночь, дрожа от холода в каком-то оцепенении. Далеко до рассвета подошел ко мне солдатик и говорит: "Ваше благородье, не угодно ли похлебать горячего?", - и подал манерочную крышку, с проткнутой через ушки, палочкой.
Я подвинулся к солдатскому кружку, почерпнул из котла этого "горячего" и, поднеся импровизированную ложку к губам, сильно ожегся.
С трудом пропустил я несколько глотков этого "снадобья", чтобы только не обидеть добрых солдат. Похлебка была более чем отвратительна, да иначе и быть не могло: они сварили в котле кусок баранины из добытой на фуражировке и вместо соли положили в котел пороху.
Поблагодарив за угощение, пошел я отыскивать учебные орудия, которые, как оказалось, примкнули в 5-ой батарейной роте, прибывшей не знаю в какое именно время из Гуры-Кальварии. Меня тотчас отправили на фуражировку, напоив сперва чаем; команда моя рыскала долго по предместью, съестного добыто мало, но зато дров и соломы захватили сколько могли.
Прогулка эта меня несколько обогрела, но потом я опять стал зябнуть, да и могла ли легкая шинель согреть меня, уже простуженного и в такое время года? Товарищи сожалели обо мне, но помочь не могли; около полудня казначей Литовского полка, поручик Малиновский, прислал мне мундир унтер-офицера его полка, которого, как мне сказали, Цесаревич Константин Павлович приказал "расстрелять за какую-то покражу в оставленном Бельведере".
Обрадованный подарком, я надел мундир сверх сюртука.
Конечно, я, прежде всего, примкнув в артиллерии, полюбопытствовал узнать, "что сталось с Великим Князем". Рассказывали различно, но суть в том, что "он, чудесно спасенный находчивости командира Фризе, удалился из Бельведера с княгиней Лович и своими приближенными, и провел эту "страшную ночь" за городом, на даче человека преданного".
Напротив того, ждавшие в приемной пробуждения его высочества генерал Жандр (Алексей Андреевич) и вице-президент Любовицкий пали жертвами.
Последний был тотчас заколот ворвавшимися в приемную подпрапорщиками, а Жандр успел скрыться и спустился по другой лестнице во двор, где его тотчас растерзали. 19-го ноября явился Хлопицкий и принял на себя звание главнокомандующего польской армии.
Его Высочество сообщил совету мятежников о желании увидеться, чтобы "узнать о требованиях нации". Делегатам поручено было просить "возвращения конституции, присоединения польско-российских губерний, узнать о намерениях цесаревича и предписано ли Литовскому корпусу вступить в Царство Польское?".
Прибывшая депутация получила следующее письменное заявление:
- Его Высочество не имеет намерения нападать на город войсками, под его начальством состоящими, а в случае начала военных действий он обязуется за 48 часов известить о том правительство.
- Его Высочество принимает на себя ходатайство у его императорского величества забыть обо всем случившемся.
- Его Высочество не давал повеления Литовскому корпусу вступить в Царство Польское.
- Пленные будут освобождены.
Вскоре "совет правления" был заменен "временным правительством", которому Его Высочество, перед выступлением из Варшавы, отправил другое объявление:
- Позволяю польским войскам, оставшимся мне верными, соединиться со своими.
- Я выступаю с императорскими войсками и удаляюсь от столицы. Надеюсь на великодушие польской нации; я уверен, что войска мои на походе к границам империи не будут тревожимы.
- Сохранность всех зданий, собственность разных лиц и особ, оставшихся в плену, я вверяю покровительству сей же нации.
Содержание этих документов неприятно поражает. Почему же мы не обменялись пленными?
Было при нас польских войск, оставшихся как бы верными: полк конно-егерский, с небольшим взводом гренадерского полка, 4 орудия конной артиллерии, как-то заблудившиеся, и, наконец, офицерский караул 4-го линейного полка, который, не уступая своего поста, кажется у замка, был сбит и, отстреливаясь, отступил к Бельведеру.
Этот караул не был возвращен полякам; он оставался все время кампании при Литовском полку, а офицер впоследствии награждён орденом св. Владимира 4-й ст. с бантом.
21-го ноября вступили мы в Гуры, и Хлопицкий разослал повеление "не преграждать отступления Его Высочеству к границам империи". Провожал нас один дивизион конно-егерского полка, составлявший бригаду с нашим, Уланским, под командой нашего генерала Пенхержевского (Александр Лаврентьевич).
Надо согласиться, что положение наше в это время было незавидное: мятежники, в 4 дня стянув свои войска, весьма усилились, наш же отряд состоял из 5-6 тысяч и 28-ми орудий, но пехота расстреляла до половины свои патроны, продовольствия у нас не было; наконец, мы находились на левом берегу Вислы, где в то время не было крепости.
В Гуре, где имела постоянные квартиры 5-я батарейная рота, дали мне из ротного лазарета пестрый халат. Я надел его поверх унтер-офицерского мундира и в таком "шутовством наряде", сидя, на следующем переходе, на лафете орудие, отдал честь Его Высочеству, обгонявшему отряд.
К тому следует заметить, что я во все это время не имел случая умыться и физиономия моя закоптела от бивуачного огня, как у трубочиста.
На третьем переходе, во время привала, двое из наших артиллеристов пошли в деревню искать хлеба, но возвратились с пустыми руками: передовые нашего же отряда забрали все, что было, кроме немолотой ржи. Немало все смутились, так как в этот день мы ничего не ели, и почти с завистью поглядывали на солдат, завтракавших хлебом, еще из Варшавы вывезенным.
Добрые солдаты заметили, о чем у нас шла речь, и подали нам горбушку хлеба, около трех фунтов, которым 7 человек братски поделились. С каким аппетитом мы свой хлеб съели поймет только тот, кому случилось с неделю голодать; но что значат 3 фунта хлеба на 7 человек голодных?
Стоим и беседуем "о своем горе", не имея даже возможности покурить и тем заглушить голод; один только Драчевский не брезгал махоркой и часто подходил то к одному, то к другому с просьбою "дать покурить".
В это время подходит ко мне 5-й батарейной роты прапорщик Янчевский с приказанием бригадного командира "исправлять должность бригадного адъютанта", вместо подпоручика Головина, взятого в штаб его высочества "для пополнения числа старших адъютантов", из которых некоторые задержаны были в Варшаве.
Я застал барона Корфа (Николай Иванович) за завтраком, получил приказание "находиться при нем и приглашен закусить". Не знаю, почему выбор его пал на меня, когда рота была богата гвардейскими офицерами; правда, между ними было много поляков, плохо даже объяснявшихся по-русски, но меня он все-таки мало знал.
Таким образом, судьба свела меня с генералом, при котором пришлось мне прослужить почти 3 года.