Продолжение записок Александра Львовича Зеланда
Первый наш (здесь 5-й батарейной роты) "ночлег под крышей" был в Пулавах, где мы имели дневку по случаю "устройства переправы через Вислу". В первую ночь, мы, артиллеристы, вышедшие из Варшавы "без всего", улеглись в шинелях.
До сих пор мы лишены были удовольствия курить, но здесь в Пулавах можно было кое-чем обзавестись. Я купил себе простенькую трубку и табаку. Сигары в то время мало употреблялись, а в Польше их и достать нельзя было. Сказали, что "едет почта в Россию"; на всякий случай уведомил я отца своего, что "жив и здоров, но что участь брата мне неизвестна"; письмо запечатал пуговицей сюртука, и оно дошло по адресу.
В Пулавах цесаревич Константин Павлович посетил княгиню Чарторыйскую (Изабелла), "покровительницу всех заговоров", сын которой был уже членом "временного в Варшаве правительства".
Вот какую занял должность любимец покойного императора Александра I (здесь Адам Чарторыйский), числившийся в то же время "членом нашего Государственного совета"; но император Николай, кажется, в январе "уволил его в чистую отставку". Повсеместно принятая кокарда красовалась на шапках прислуги княгини.
Пока не перешли границы, мы знали всё, что в Варшаве делалось. Откуда, как, но "Варшавский курьер" ходил у нас по рукам.
Из него мы узнали, что Хлопицкий настоятельным "требованием диктаторства" достиг этого назначения, и тогда он отправил князя Любецкого и графа Езерского к государю императору (Николай Павлович) с донесением "о всем совершившемся и с верноподданнейшим испрашиванием возвращения конституции Царству и даровании подобной же польско-российским губерниям, с изъявлением собственных чувств преданности".
Он не скрывал ни от кого, что действует как "верноподданный короля своего". Послал графа Замойского к командиру Литовского корпуса барону Розену с объявлением, что "по случаю отъезда депутатов в Петербург, и в расчёте на водворение спокойствия без употребления оружия, он надеется, что не будет со стороны его (Розена) никаких военных действий".
Все нижние чины, оставшиеся в Варшаве пленными, в том числе денщики, мой и Драчевского, были отведены в Брест-Литовск для передачи их русским властям.
Когда мы подошли в границе, расстались с нами адъютанты его высочества граф Замойский и полковник Турно, которые сочли долгом проводить своего "высокого начальника". Остался при отряде один генерал Рожнецкий, начальник тайной полиции, человек, которого вся нация ненавидела.
Он, чтобы вернее перебраться через границу, нарядился в мундир простого улана, и присоединился к квартирьерам того же полка, и таким образом, днем раньше отряда, перешел границу. Мы перешли Буг из Влодавы во Владавку 2-го декабря 1830 года.
На первом переходе из Владавки, проходя селение, назначенное для ночлега Главной квартиры, я зашел в дежурство, чтобы списать приказ на следующий день. Артиллерии следовало пройти еще 4 версты. Я вошел в большую комнату, где поместили дежурство, и заметил сидевших в углу у стола, при одной свече, генерала Герштенцвейга (исправлял должность дежурного генерала вместо оставшегося в плену Кривцова) и дежурного штаб-офицера, полковника Свечина, занятых составлением диспозиции на следующий день.
Генерал спросил "Кто там?", - и когда я назвал себя, он сказал Свечину "Вот кто, нечего нам голову ломать", и, обернувшись ко мне, продолжал громче: "Рейбниц (начальник 25-й дивизии) задержал во Владимире капитана Колыско с ремонтом (здесь закупка лошадей); вы поедете туда принять этот ремонт".
Часа через два Даниил Александрович вручил мне "предписание его высочества" Рейбницу, подорожную и 5 червонцев, сказал, что "более дать не может за неимением денег, что "на проведение ремонта я могу употребить деньги, которые найдутся у Колыско"; "что сам он (Колыско) пусть остается во Владимире под надзором, он нам не нужен, итак с Богом, вы нас застанете или в Высоко-Литовске или в Брест- Литовске".
В помощь мне дали фейерверкера 24-й бригады. Костюм мой оставался все тот же, и в этом "шутовском наряде" пришлось нам ехать, по подорожной, на волах.
Уселись мы в крестьянскую повозку, употребляемую также для вывоза навоза в поле, а проводник, шествуя возле волов, правил без вожжей командными словами: "лыска, цоб" и проч., но все его красноречие и понуканье ни к чему не служило; волы шли ровным шагом и дали мне возможность отлично выспаться.
На следующий день въехал я в какую-то деревню с панским двором; явился войт, и объявил, что "лошадей нет, а волов он мне тотчас даст". Тащившись уже 15 часов на волах, езда эта мне надоела, и я упросил войта "сходить во двор, попросить у господ лошадей до первой станции, а прогоны обещал уплатить вперед". Он возвратился с ответом, что "меня просят господа пожаловать к ним".
Я приказал извиниться, так как "я по причине своего костюма не могу показаться"; а мне ответили, что "сын хозяйки только что прибыл из отряда, и им все известно, почему еще раз настоятельно меня к себе просят". Надо было уступить. Сбросив с себя шлафрок и унтер-офицерский мундир, я, в портупее и легкой шинели пошёл во двор, где был встречен на крыльце Литовского полка прапорщиком Оберном, с которым уже познакомился на бивуаках.
Мать и сестра его приняли меня весьма радушно, уговорили остаться ночевать и обещались "наутро отправить на своих лошадях до ближайшей почтовой станции". Трудно было отказаться от такого приветливого приглашения; мы провели вечер приятно, беседовали о том и другом, а дамы пели равные романсы. После сытного ужина разошлись все по своим комнатам; в назначенной мне спальне нашел я чистое для себя белье, из которого взял только пару носков, так как мои почти уничтожились.
Рано утром, поблагодарив хозяев за ласковый прием, сел я в экипаж со своим спутником, и скоро выехали на почтовый тракт из Бреста на Владимир.
По дороге, фейерверкер предложил мне рубаху, из числа хранящихся в его ранце; на следующей станции, пока запрягали лошадей, я имел величайшее удовольствие надеть, хотя солдатскую, но чистую рубаху. Да, это удовольствие поймет вполне тот, кому случалось три недели походной жизни не сменять белья.
К вечеру нашел я на одной станции необыкновенную чистоту. Смотритель мне объявил, что "ждёт принца Вюртембергского из Люблина", где он пребывал в качестве начальника уланской дивизии польских войск.
Не успели подать мне лошадей, как подъехала карета принца. Узнав от смотрителя "о проезде офицера из отряда его высочества", он приказал "попросить меня к себе". Я вышел в портупее с непокрытой головой, чтобы скрыть "несчастный свой наряд".
В карете с принцем сидела какая-то дама. По желанию его высочества, рассказал я все, что знал. Принц сделал мне некоторые вопросы и, наконец, извиняясь в том, что задержал меня, пожал мне руку и сказал: "Теперь мы с вами знакомы; если вам когда что понадобится, обратитесь ко мне". Я как умел благодарил за внимание, и карета помчалась на свежих лошадях, а я поспешил в комнату обогреться.
Рассказывали впоследствии, что принца выпустили из Люблина после данного им слова "не воевать против своих", а между тем, он во время польской кампании состоял при нашей армии, вступил с войсками в Пулавы и потребовал у княгини Чарторыжской какое-то наследство. Она отказалась принять принца, но он вошел уже не как родственник, а как генерал русской армии. Княгиня приняла его, конечно, дурно и объявила, что "все имущество отдано на алтарь отечества".
Как бы то ни было, но принц после войны удалился за границу, и протекция моя лопнула как "мыльный пузырь".
По прибытии во Владимир, я тотчас отправился к генералу Рейбницу. Он со своим семейством и адъютантами сидел за обедом, и когда доложили обо мне, он вышел в приемную. Узнав кто и откуда я, он сказал: "Вы давно не обедали и, конечно, не откажетесь от тарелки горячих щей, а после расскажете нам свои приключения". Отдохнув после обеда, я приступил к приему ремонта.
Колыско служил в польской конной артиллерии; человек был он пожилой, больной, но патриот до фанатизма. По его просьбе рассказал я "кое-что", так чтобы "гусей не раздразнить"; слушал он молча, но с большим вниманием. Передал он мне одного унтер-офицера, 10 человек рядовых, 59 лошадей и весьма мало денег, которых я опасался "не хватит до места сопровождения".
Морозов уже не было и я застал во Владимире распутицу и грязь, о которой до того и не слыхал. Местные жители во время распутицы вооружаются высокими сапогами, которые, при помощи прикреплённых к ним петель, придерживают руками, чтобы не потерять их в грязи.
Опасался я также, чтобы поляки мои, по близости границы, не дали бы тяги с лошадьми, и потому старался на ночлегах расстанавливать лошадей по многим небольшим конюшням, а сам с фейерверкером наблюдал, чтобы поляки не сходились.
Застал я главную квартиру отряда в Высоко-Литовске, где и сдал людей и лошадей в 5-ую батарейную роту. Поляков отправили во внутрь империи, а лошадей представил я на другой же день его высочеству "на смотр". Великий князь спросил меня: "я ли привел ремонт", а потом, осмотрев внимательно лошадей, сказал: "спасибо, лошади хороши и в телах".
Здесь получил я приятное извещение, что брат мой жив, а Хлопицкий принимает меры для безопасности пленных.
Во время моего отсутствия наших артиллеристов разослали по своим бригадам. Меня одного оставил Корф, в качестве бригадного адъютанта или, пожалуй, исправляющим эту должность при нем, начальнике артиллерии. Впрочем, дело не в степени должности, они все были довольно миниатюрны, а вот в чем: его высочество, по сердечной доброте, давал всем служившим при нем в Варшаве, из своей шкатулки, штаб-офицерам по 5 и обер-офицерам по 2 руб. серебра в сутки столовых.
Эти деньги имели, в то время, большое значение. Когда тронулись из Варшавы, денег у цесаревича не было, и все те же лица получали "стол" из кухни цесаревича; сервировала обед каждому, в своей квартире, придворная прислуга, все с гербом его высочества. Корф, как начальник артиллерии, вероятно, по случаю "походного времени", получал также стол, а с ним и я, уж не знаю по какому праву.
Из Петербурга было прислано нам, по варшавскому положению, не в зачет, годовое жалованье, так что я вдруг получил около 175 голландских червонцев. При таких средствах следовало позаботиться об обмундировке. Я поехал в Гродно; проездом, взял в Соколке, из оставленного там моего имущества новое шитье на мундир и несколько необходимого белья.
Командировка моя в Варшаву могла продолжаться не далее весны, а потому выехал я из Соколки налегке. В 8 верстах за Белостоком я нашел свою роту в м. Вастькове, на тесных квартирах. Приятно было встретиться с сослуживцами, но время было дорого.
Я взял с собою оставшегося в роте денщика брата моего, сделал в Гродне обмундировку, некоторые покупки и поспешил в Брестовицы (7 миль от Гродны), Главную квартиру его высочества, куда отряд наш, между тем, уже прибыл и расположился в окрестностях на тесных квартирах.
В Гродно уже съезжалась Главная квартира действующей армии; по прибытии же туда главнокомандующего, граф Дибич не замедлил сделать визит его высочеству в Брестовицах. К приезду был поставлен почетный караул от Волынского полка, и цесаревич встретил Дибича у себя на крыльце. Дибич поцеловал его в звезду, удивился благовидности караула, чего никак не ожидал при обстоятельствах оставления Варшавы, и они вошли в комнату.
Все это было при мне, но что было дальше не знаю. Говорили, что Дибич спросил князя, - чем он желает командовать, но тот сказал, что кроме своего отряда ничем командовать не желает; потом будто заговорили о предстоявших военных действиях и Дибич будто бы выразился так, что польскую армию можно забросать шапками, и он рассчитывает время кампании по числу переходов до Варшавы.
Если так действительно было, то отзыв такой не мог понравиться великому князю, командовавшему польской армией 15 лет. Как бы то ни было, но после сего свидания отношение великого князя к Дибичу изменилось.
До нас дошел слух, что "4-е офицера Самогитского полка передались полякам, застрелив своего ротного командира, капитана Челова, единственного в полку православного, за то будто, что он не отдал им принятого на роту жалованья".
Они хотели переманить роту Челова через границу, но один унтер-офицер догадался "в чем дело" и открыл товарищам измену офицеров.
Господа эти назывались: Попроцкий, Сузин, Барский и Скульский. Из числа этих изменников трое пропали без вести, но Скульский был в числе сумасбродов, вошедших в 1832 году в границы Царства для завоевания Польши; долго бродил он, его преследовали и, наконец, нашли в трубе камина, в доме его отца, помещика около Кнышина; более года судили его в Гродне и там же казнили расстрелянием в 1833 году.
В половине января приехал к нам начальник артиллерии действующей армии, генерал-адъютант Сухозанет, предупредив нас "о своем приезде и о том, чтобы артиллерии не собирать". Иван Онуфриевич имел репутацию начальника тяжёлого, но мы, служившие под начальством цесаревича, знали его только по слухам.
Собрались в дежурстве и стали по старшинству. Дежурный генерал Герштенцвейг, начальник артиллерии барон Корф, командир 5-й батарейной роты полковник барон Корф, командир 3-ей конной роты полковник Гербель, старший офицер 5-ой батарейной роты капитан барон Розен, командовавший четырьмя учебными орудиями, и, наконец, на левом фланге я.
Сухозанет вошел, Герштенцвейг встретил его с рапортом и представил всех по порядку. Тот обратился к нам с речью краткой, но энергичной, требуя "точного исполнения всех его приказаний, отнюдь не умничая, не рассуждая", и в заключение сказал, что "не оставит без внимания усердной службы, но за малейшее невнимание прошу извинить, да вы слыхали о Сухозанете". Какова рекомендация!
При выступлении из Гуры 5-го батальона к возмутившейся Варшаве, Николай Иванович Корф отправил свою жену с сыновьями к ее отцу, пану Красовскому. По прибытии отряда нашего в Брестовицы, Корф выхлопотал "пропускной вид" крепостному своему человеку и послал его к жене с письмом, приглашая ее приехать к нему для свидания.
Мария Осиповна была женщина со светским образованием, милая, симпатичная, но только пока не тронута чувствительная ее струна - патриотизм. Этой статьи в ее присутствии нельзя было затрагивать; она приходила в исступление, и фанатизм польки-патриотки влагал в ее уста речи, противные здравому смыслу.
По этой-то причине, полагаю, Корф хотел ее выманить из Царства Польского. Она мужа своего любила, а потому не замедлила приехать. Когда пришло нам время выступить в поход, она полагала возвратиться к отцу, но Корф объявил, что "воспоследовал строжайший приказ никого не выпускать за границу Царства, и сколько он ни хлопотал, - ничего не мог сделать". Слез было много, но покориться судьбе надо было, и она поехала в имение матери Корфа, в Салу, около Нарвы.
Положение ее было, конечно, незавидное: у старухи четыре сына находились в действующей армии, газеты читались с жадностью и победам нашим рукоплескали.
Перед выступлением отряда, камердинер доложил великому князю "о приказе по армии, чтобы гг. генералы и адъютанты имели шляпы без султанов, в клеенке и носили их с поля"; но цесаревич сказал, чтобы "шляпы не зашивать", вынул султан, и надел ее по форме. Примеру сему последовал начальник штаба, генерал от инфантерии граф Курута (Дмитрий Дмитриевич).
Он не только всей душой был предан цесаревичу, но, можно сказать, боготворил его. Пережил он великого князя около года, и как верный друг и преданный слуга похоронен в Стрельне.