Мир, с лёгким скрипом устанавливая тяжёлую, пахнущую зимним лесом ёлку в специальную подставку, похож на могучего лесника. Свет падает на его сконцентрированное лицо, на руки, уверенно фиксирующие ствол. Работа сделана быстро и эффективно. Он отряхивает ладони от хвои.
— Всё, командир, — обращается Мирослав к Мии, которая танцует вокруг в предвкушении. — Все подготовлено. Остальное — на вас.
— Ура! Папа, помоги шарики развесить! — хватает она его за рукав.
Мир наклоняется к ней, его голос становится мягче, но в нём слышится деловая занятость, которую я уже научилась распознавать.
— Рыбка, папе надо на полчасика в кабинет. Очень важный звонок. А вы с Настей — настоящие специалисты. Справитесь без меня? Обещаю, вернусь совсем скоро, на самый ответственный момент — на звёздочку.
Мия на секунду хмурится, оценивая предложение, но его уверенность и слово «специалисты» делают своё дело. Она важно выпрямляется.
— Справимся! Я главная по гирляндам!
— Точно, — Мирослав целует её в макушку, его взгляд на миг встречается с моим, отчего сердце делает кувырок. — Настя, ты — главный художественный руководитель. Не давай ей всё повесить на одну ветку.
Мир уходит в свой кабинет, прикрыв за собой дверь. И мы остаемся одни — я и маленький смерч по имени Мия, окружённые коробками с блёстками, шарами и километрами мишуры.
— Итак, маленький прораб, начинаем? — хлопаю я в ладоши, пытаясь придать процессу организованности, и беру в руки первый шар. Подношу его к пушистой ветке, глядя на ёлку как на чистый холст.
Мия задорно кивает, ее светлые волосы разлетаются, и она с серьёзным видом хватает первого попавшегося пластикового оленёнка, пытаясь прицепить его к самой нижней ветке. Она так старательно высовывает кончик языка, повторяя мою сосредоточенную позу, что я не могу сдержать искренней и широкой улыбки.
Время за украшением пролетает незаметно, растворяясь в смехе, в спорах о том, куда вешать синий шар, в совместном распутывании мишуры. Мы по-настоящему веселимся. Я подбрасываю конфетти Мие, она вешает мне на голову «дождик» и заливается звонким смехом. Я так увлекаюсь, забыв обо всём — о своём потопе, о своей ипотеке, о странности ситуации, — что не сразу замечаю, как шумная возня за моей спиной стихает. Обернувшись, я вижу, что Мия растянулась на диване, сжимая в маленьком кулачке пучок серебристой мишуры. Она уснула посреди нашего праздничного хаоса, устав от восторга.
Мир всё это время не выходил. Из-за двери кабинета изредка доносились приглушённые, но гневные возгласы, обрывки фраз на английском, резкий стук по столу. Он явно задержался куда дольше обещанных «полчасиков». Эта картина — я, украшающая ёлку с его дочерью, пока он яростно борется с какими-то невидимыми врагами по ту сторону двери, — кажется сюрреалистичной и… безумно домашней.
Аккуратно заканчиваю вешать последнюю нить гирлянды. Она мягко окутывает тёмно-зелёные ветки, и комната наполняется уютным, волшебным светом. Остаётся только водрузить на самую верхушку ту самую звезду. Беру её в руки, смотрю на острый кончик, потом — на спящую Мию, на закрытую дверь кабинета. И осторожно кладу звезду обратно в коробку.
Нет. Это я оставлю им. Папе и дочке. Это их маленькая семейная магия.
Смотрю на спящую Мию, на эти мягкие ресницы, прикрывшие её бесконечную энергию. В гостиной тихо, слышно только ровное дыхание ребенка и мое сердце, которое барабанит — от игры, от смеха, от этой странной, немыслимой близости к чужому дому, чужой семье.
А в голове — Мир. Не просто Мирослав — сосед, виновник, должник. А мужчина с тёмными глазами, в которых горит сталь, и в то же время — что-то неуловимо теплое, когда он смотрит на дочь. Или… на меня. Особенно на меня. У меня до сих пор горят щёки от того, как он стоял вплотную в дверном проеме, как дышал мне в лицо, как произносил это «Настенька», которое до сих пор звучит где-то в височных долях, заставляя кровь бежать быстрее.
Как он это делает? Как за сутки разрушает все мои баррикады? Я — человек осторожности. Мои стены высоки, а мосты подняты. Это правило выживания. А он пришёл и рушит все, не словами, а действиями и той самой спокойной, несгибаемой уверенностью, с которой он взял на себя весь этот кошмар. Мир не оправдывался, не увиливал, он смотрел прямо и говорил: «Я исправлю».
Протягиваю руку, касаюсь ветки. Хвоя колется, пахнет морозом и детством. Какая-то часть меня кричит: «Сбеги! Пока не поздно! Это всё — иллюзия!» Но другая, более тихая и настойчивая, уже прижилась здесь. Устроилась на диване, смотрит на мерцающие огни и думает: «А что, если…»
Внезапно тишину разрезает лёгкий щелчок. Дверь кабинета открывается. Я вздрагиваю, отрывая взгляд от елки, как пойманная на чём-то запретном.
Мирослав останавливается в дверном проеме. Его волосы взъерошены, рукава темного свитера закатаны до локтей, обнажая сильные, с проступающими венами предплечья. Он сбрасывает с себя напряжение, и теперь в его осанке читается не усталость, а какая-то опасная, звериная расслабленность хищника, вышедшего из спячки.
Взгляд Мира скользит по спящей Мии, по огням ёлки, и, наконец, падает на меня. Взгляд обжигает. Воздух в гостиной перестаёт двигаться, становится густым, как не остывший мёд, и таким же приторно-сладким, липким от невысказанного.
— Чай будешь? — произносит Мирослав соблазнительным, густым шепотом, который не звучит в ушах, а прорастает прямо под кожей.
Он негромко щёлкает языком, делая едва заметный кивок в сторону кухни. И я, не говоря ни слова, киваю в ответ. Мои движения тяжёлые, как будто тянет к нему на невидимой нити. Я загипнотизирована его обаянием.
Мир стоит, не двигаясь, давая мне пройти вперед. Проходя мимо, я чувствую тепло от его тела. Оно растекается по моей коже, будто излучение.
На кухне Мирослав не зажигает верхний свет, только встроенную подсветку над стойкой. Она льёт мягкий, интимный золотой свет, отбрасывая длинные тени. Он подходит к чайнику, но не включает его сразу. Поворачивается ко мне, опираясь о стойку бедрами. Несмотря на то что кухня Мира по квадратам, как моя квартира, мне становится тесно. Слишком узко для двоих, которые не смотрят друг другу в глаза, а изучают губы, линии шеи, сжатые пальцы.
— Твой звонок… — начинаю я, чтобы нарушить тишину, которая снова сгущается.
— Закончился, — отрезает он. Коротко и ясно. — Победила елку?
— Ничья, — отвечаю я, наконец поднимая на него взгляд. Играю в его игру. — Противник был силён, но поле боя осталось за мной. Смотри.
Делаю легкий жест в сторону гостиной, где сияет елка. Мир не оборачивается, его взгляд прикован ко мне.
— Вижу, — говорит он тихо. — И поле боя… бесподобно.
Мирослав отталкивается от стойки и делает один, совсем небольшой шаг. Расстояние тает. Теперь между нами не больше полуметра. Я чувствую запах его кожи, смешанный с тонким ароматом дорогого виски. Значит, в кабинете он пил не только кофе.
— Жаль, звезду не повесила, — говорю я, чтобы сказать хоть что-то, пока колени не подкосились окончательно. — Решила, это должен сделать папа.
— Значит, у меня ещё есть шанс отличиться и не быть вечно занятым.
— У тебя и так уже есть шанс, — вырывается у меня, и я тут же кусаю язык. Это слишком прямо. Слишком откровенно.
Глаза Мира вспыхивают. Огонь в них становится ярче, жарче.
— Это так? — он наклоняется чуть ближе. Его дыхание касается моего лба. — А на что именно есть шанс, Настя?
— На… исправление ошибок, — бормочу я, чувствуя, как горит все лицо.
— Ошибки уже исправляются, — он проводит рукой по воздуху, будто обводя контуры моего тела, не касаясь. От этого жеста по коже бегут искры. — Мне интереснее… компенсация.
— Компенсация? — переспрашиваю я, сглатывая комок в горле.
— Ммм, — Мир издает низкий, одобрительный звук где-то в груди. — За моральный ущерб. За испорченный вечер. За то, что пришлось играть в главного по гирляндам с шестилетним тираном.
Он улыбается, и в этой улыбке нет ни капли снисхождения. Она полна понимания, соучастия и того самого темного, соблазнительного огня.
— Она не тиран. Она ангел, — говорю я, и мои губы сами растягиваются в ответную улыбку.
— Ангел с любовью к потопам, — парирует Мир. Его палец, наконец, опускается — не на мою кожу, а на край столешницы рядом с моей рукой. Он начинает медленно, лениво водить им по полированной поверхности, описывая бессмысленные круги. Сосредоточенно, будто это важнейшее дело. Каждый круг — чуть ближе к моим пальцам. — И знаешь, что?
— Что?
— Что я начинаю быть за это благодарен.
Его палец останавливается и касается мизинца моей руки. Легко, почти случайно. От этого крошечного прикосновения по всему телу пробегает разряд.
Я замираю. Смотрю на наши руки: его — крупная, с выступающими костяшками и тонким блеском часов на запястье; моя — будто застывшая рядом.
— Потому что иначе… — он продолжает, и его голос становится еще тише, еще интимнее. Мирослав наклоняется так, что его слова звучат прямо у моего уха, горячим шепотом. — Иначе я бы так и не узнал, что моя новая соседка — мастер по новогоднему дизайну. И что у нее… невероятно сосредоточенное выражение лица, когда она вешает синий шар на третью ветку справа.
Он запомнил. Он смотрел. Сквозь приоткрытую дверь кабинета, между звонками, он украдкой наблюдал за мной.
Меня охватывает волна жара. Я поворачиваю голову, и наши лица оказываются в сантиметрах друг от друга. Его губы так близко, что я вижу едва заметную сухость на нижней. Хочу провести по ней пальцем. Хочу…
— Это была четвертая ветка, — выдыхаю я ему в губы.
Мир замирает, его глаза темнеют, зрачки расширяются, поглощая радужку. В них чистейшее, немое желание.
Его рука накрывает мою на столешнице, не сжимая, просто заключая в тепло. Большой палец начинает медленно, плавно водить по моему запястью, по тонкой коже, под которой бешено стучит пульс.
Я не дышу. Весь мир сузился до точки соприкосновения его кожи с моей, до его взгляда, до густого воздуха, пахнущего им.
— Мир… — имя срывается с губ само, мольбой или предупреждением, я уже и сама не знаю.
— Чаю, кажется, придется подождать, — говорит Мирослав, и в его голосе слышится хриплая, победоносная нота.
Мир знает, что я хочу его, что игра кончилась. Остался только этот шаг, и он его делает, закрывает последние сантиметры между нами.
Мирослав
Я держал себя в руках, сколько хватило сил. Всю эту вечность, пока её дыхание смешивалось с моим, а палец выжигал на запястье огненную дорожку. Я держался на честном слове, на последних обломках рассудка, которые она методично, своим одним лишь взглядом, раскалывала вдребезги. Но со Снегурочкой… с ней невозможно.
— Чаю, кажется, придётся подождать, — произношу я голосом, который больше похож на низкое рычание где-то в груди.
И я сокращаю эти ничтожные, ненавистные сантиметры между нами, уже не сдерживая порыв. Руки сами находят её лицо, впиваюсь пальцами в волосы у висков, удерживая, фиксируя для меня. И я наконец, наконец чувствую то, чего жаждал с той самой секунды, как распахнул перед Настенькой дверь. И сознание сползает втемную, горячую пустоту, где есть только Снегурочка, губы под моими, и её тихий, подавленный стон, который она не может сдержать.
— Мир… — голос срывается. — Ты…
Настенька не может договорить. Я не даю.
— Пойдем в спальню? — шепчу я.
На секунду взгляд Насти проясняется, в нем проскальзывает тень трезвой мысли.
— А как же Мия? — выдыхает она, и пальцы, только что впивавшиеся в спину, слегка разжимаются.
Вопрос обжигает, как холодная вода. Но я не отступаю. Я уже зашел слишком далеко. Обратного пути нет.
— Она проспит до утра, — говорю я с уверенностью, которую черпаю бог знает откуда. — Её не разбудит ни перфоратор, ни… — мой голос становится низким, многообещающим, — ничего другое.
Настенька молчит. Вижу борьбу в глазах, остатки страха, ответственности, против дикой, захлестнувшей её волны.
— Это ошибка, Мирослав, — произносит Настя, но в голосе нет силы. Это слабый протест, последний барьер, который и она сама хочет, чтобы я снёс.
Я не удостаиваю это возражение долгим ответом.
— Это точно не ошибка, — говорю я твёрдо, неся Снегурочку в сторону спальни.
Настя
Я засыпаю, не в силах бороться с усталостью и этим обманчивым уютом, уже осознавая тяжелые, неудобные последствия, что ждут за порогом этой комнаты, завтра. Его дочь, мирно спящая в соседней комнате. Моя затопленная, испорченная квартира-мечта этажом ниже. Наша дикая, нелепая, невозможная ночь, которую придется как-то объяснять самой себе. Вся эта гора проблем обрушится с первыми лучами солнца.
Но сейчас, пока он держит меня в своих руках, пока его дыхание смешивается с моим, я позволяю себе забыть. Позволяю себе, просто быть любимой. Даже если завтра это придется спрятать под толстым слоем стыда и делать вид, что ничего не было. Даже если это и правда была ошибка.
Продолжение следует...
- Часть 7 - будет опубликована 19.02 в 06:00
Автор: «Соседка снизу. Подарок на новый год», Настасья Райс
***
Все части:
- Часть 7 - будет опубликована 19.02 в 06:00
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
