Декабрь в Екатеринбурге — это не предвкушение праздника, а состояние вечной мерзлоты. За окном кабинета сгущаются ранние уральские сумерки. Небо, затянутое тяжёлым, промышленно-серым одеялом, изредка роняет на город колючие иглы снега. Внизу на улице, уже зажигаются гирлянды, но их натужное веселье кажется чужим и далеким. У меня в голове — свой, отдельный ландшафт, цифровой и безжалостный. Сплошной белый шум из цифр, смет, приказов по стройкам, приглушенного гула голосов с московского созвона и нарастающего, как снежный ком, чувства, что я не успеваю. Никогда не успеваю.
Эти дни напоминают мне испорченный адвент-календарь — за каждой шикарной картонной дверцей прячется не изысканная шоколадка, а новая, сверхсложная задача. Пахнет не мандаринами и хвоей, а стерильной пылью от перегретого ноутбука, дорогим кофе и едва уловимым запахом стресса.
Проект «Омега Парк» — мой шанс. Не на выживание — с деньгами у моей строительной компании «Гефест Холдинг» всё в порядке. Нет, это трамплин в другую лигу. Тот самый, с которого можно взлететь с регионального подрядчика на уровень федерального игрока. «Омега Парк» — это не просто жилой комплекс. Это огромная территория бывшего завода, которую я хочу превратить в современный, умный квартал с собственной инфраструктурой. Но земля — федеральная, и ключ к ней лежит в Москве, в кабинетах чиновников.
Сейчас я пытаюсь через плотное кольцо московских лоббистов и консультантов пробить эту сделку, получить те самые драгоценные разрешения. Я знаю, что за мной пристально следят не только конкуренты, но и большие шишки из столицы, оценивая, можно ли со мной иметь дело. «Омега Парк» должен не просто окупиться — он должен сиять, поражать, стать эталоном. Вместо этого бумажная волокита и московские «согласования» медленно, как радиация, выжигают из меня душу, оставляя лишь раздражительность и циничное понимание всей этой кухни.
Окончательное решение по земле — через два дня. Два дня до дедлайна, который определит будущее всей моей компании. Каждая минута — валюта, дороже доллара и евро вместе взятых.
— Пап, смотри!
В гостиную, словно порыв свежего ветра, врывается Мия. Моя шестилетняя молния, одетая в ярко-розовые леггинсы и футболку с персонажами из мультика «Маша и медведь». Она проносится по просторной комнате с панорамными окнами, волоча за собой огромного плюшевого единорога.
— Класс, солнышко, — бросаю я, даже не отрывая взгляда от экрана, где три виртуальных монитора показывают финансовую модель, чертежи генплана и чат с московскими юристами. — Иди, поиграй в своей комнате, договорились? Папе критически важно сейчас поработать.
Из-за двери доносится обиженное «хорошо». Чувство вины, острое и знакомое, колет под ложечкой. Я обещал ей в эти выходные выбрать самую пушистую ель и нарядить её вместе. Мы даже не купили мандаринов.
Следующие два часа пролетают в режиме гиперфокуса. Я сижу на шестом по счёту созвоне, пытаясь втолковать утонченному, с идеальными манерами московскому консультанту Артёму Игоревичу, что «ускорить получение заключения Мосгосэкспертизы» — это сложный бюрократический танец.
— Мирослав Вячеславович, вы нас слышите? — из динамика доносится голос Артёма Игоревича, не скрывающего лёгкого раздражения. — В комитете ждут окончательного пакета документов. Им не нравятся ваши расчёты по транспортной нагрузке. Это надо было исправить ещё вчера. Вы понимаете, что Новый год на носу? Все хотят поскорее уйти на законные выходные.
В какой-то момент я осознаю, что в квартире стоит подозрительная тишина. Ни топота, ни веселых возгласов. Сердце на секунду ёкает. «Наверное,мультики смотрит», — мелькает обманчиво спасительная мысль. Ошибка. Фатальная ошибка самонадеянного родителя.
Когда созвон, наконец, завершается виртуальными рукопожатиями и обещаниями «всё уладить», я откидываюсь в кресле. Спина гудит от напряжения. Но я поднимаюсь, решив проверить, чем занята Мия, и делаю первый шаг из кабинета в коридор. Нога с противным, прилипчивым звуком погружается во что-то мокрое и холодное.
Опускаю голову, коврик в прихожей промок насквозь, превратившись в бесформенную, мокрую массу. Вода. По щиколотку. Она сочится из-под двери ванной комнаты, растекаясь по новому паркету.
Волна паники, стремительная и леденящая, смывает всю усталость, все мысли о сделке. В висках стучит пульс.
— Мия?!
Распахиваю дверь в ванную. Картина достойна полотна какого-нибудь сюрреалиста, специализирующегося на бытовых кошмарах. Пол похож на миниатюрное озеро. В центре этого водного царства, счастливая и довольная, сидит моя белокурая катастрофа. И с упоением наблюдает, как вода, переливаясь через край ванны, устремляется на плитку.
— Папа, смотри! — ее голос звенит от восторга. — Я сделала озеро для Барби! — Она торжествующе трясет в воздухе куклу.
В голове со скоростью процессора, проносится молниеносный расчет: ремонт у соседей снизу — я даже не знаю, кто там живёт, но представляю себе какую-нибудь ворчливую бабку, которая закатит скандал. И дедлайн, который теперь смеётся надо мной горьким, саркастическим смехом. Во мне что-то щёлкает, переходя в режим холодного, отстраненного анализа проблемы.
— Мия! Иди в комнату и переоденься в сухие вещи, — произношу я, и мой голос звучит неестественно спокойно.
Я действую быстро и без лишних эмоций. Срываю с полотенцесушителя все махровые полотенца. Начинаю сгребать в охапку всё, что может впитать влагу. Сваливаю это в подобие дамбы и начинаю методично промокать, отжимать в ванну, снова промокать. Пока пытаюсь высушить пол, выстраиваю в голове алгоритм: локализовать утечку, минимизировать ущерб, оценить риски. Соседи. Мысли упираются в соседей снизу, в их ремонт.
Проходит минут двадцать этой безрезультатной борьбы, когда сквозь шум воды и шелест ткани до меня добирается резкий, настойчивый звонок в дверь.
Время останавливается. В квартире повисает звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным капанием с края раковины.
Вот оно. Апофеоз. Конец прекрасной иллюзии контроля. Сейчас открою, а там — разъяренная бабуля.
Глубоко вздыхаю, расправляю плечи, пытаясь придать лицу маску делового спокойствия, и открываю тяжёлую входную дверь.
На площадке стоит незнакомка. На вид лет двадцать пять. Высокая, с прямой спиной, в простом шерстяном ярко-красном свитере, который доходит чуть выше колен, открывая стройные ноги. Ее светлые волосы собраны в небрежный, но удивительно элегантный пучок, из которого выбивается несколько прядей.
И сквозь оцепенение от хаоса в квартире мое сознание выхватывает ее образ с пугающей четкостью. Сначала — чисто физиологический удар, волна тепла, не имеющая ничего общего с ситуацией. Мозг, предательски отвлекаясь от катастрофы, на автомате отмечает изящный изгиб шеи, тонкие ключицы, мягкую линию бедер под тканью. В другом месте, в другое время эта женщина вызвала бы у меня желание познакомиться, пофлиртовать, завладеть ее вниманием.
Но этот миг судорожного, почти животного восхищения длится лишь секунду. Потом мой взгляд поднимается выше и сталкивается с ее глазами. Серые, пронзительные, холодные, как уральская сталь. Они горят не бытовым раздражением, а холодной, беспощадной яростью человека, чей личный космос грубо нарушен. И этот ледяной шквал в ее взгляде мгновенно возвращает меня к реальности, заставляя почувствовать себя не мужчиной, а виноватым подростком, пойманным с поличным.
Она смотрит на меня, на мой, вероятно, всё ещё попытка-выглядеть-собранным вид, на мокрые разводы на моей футболке, на хаос в прихожей, и её взгляд, и без того тяжелый, становится еще суровее, ещё презрительнее.
— Простите за беспокойство, — говорит она, и ее голос, тихий, ровный и отточенный, режет, как скальпель, вскрывая всю нелепость ситуации. — Но, похоже, вы заливаете мою квартиру.
И я понимаю, что проект «Омега Парк», московские партнёры, Артём Игоревич и все мои карьерные амбиции могут подождать. Прямо сейчас в моей безупречно спланированной жизни начинается проект куда более ресурсоемкий и непредсказуемый. Проект «Потоп». И похоже, он потребует не только денег, но и всей моей дипломатии, которой у меня, если честно, не так уж и много.
— Извините, я сейчас быстро разберусь тут, — киваю внутрь квартиры. — И сразу спущусь к вам, чтобы оценить ущерб.
Соседка — пронзительная блондинка — молча испепеляет меня глазами. Кажется, воздух на площадке трещит от напряжения. Она резко, почти демонстративно, поджимает губы, разворачивается и уходит к лестнице, оставив за собой шлейф сладких духов и ледяного негодования.
Тихо ругаюсь, проводя рукой по лицу. Отчаяние и злость — на себя, на ситуацию комом подкатывают к горлу.
— Папочка, кто пришёл? — из комнаты выбегает Мия, уже переодетая. Ее огромные, как у матери, синие глаза смотрят на меня с такой виноватой тревогой, что сердце сжимается.
Захлопываю дверь, отсекая внешний мир, и медленно подхожу к дочке. Паркет противно хлюпает под ногами. Присаживаюсь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Беру ее маленькие ладошки в свои и сдерживаю дрожь — не от холода, а от сметающей всё на своем пути ярости и усталости. Господи, лишь бы не сорваться. Лишь бы не напугать ее.
Мии и так несладко. Потому что у нее только один родитель. Бракованный отец, который вечно не успевает, вечно работает и не может даже нормально елку нарядить. А все почему?
Потому что Лена… Моя бывшая жена, женщина, в которую я был когда-то по-идиотски влюблен, после того как Мии исполнился год, она хладнокровно собрала свои «манатки» в чемоданы и свалила в закат. С врачом-гинекологом, что вел ее беременность. Ирония судьбы, да?
Бывшая, не моргнув глазом, возложила всю ответственность за годовалую дочь на меня. Бросила ее, как ненужную вещь, и за эти пять долгих лет — ни одного звонка. Ни одного робкого «как она?». Ни одной открытки на день рождения.
Конечно, я с лучшими адвокатами добился того, чтобы Лену официально лишили родительских прав. Добивался с каким-то почти животным остервенением, вычеркивая ее из нашей жизни раз и навсегда. Но знаете, что самое обидное? Она даже на это не отреагировала, ни слез, ни протестов. Просто исчезла, как будто ее никогда и не было. Лишь оставила мне на руках хрупкое счастье в розовых платьях и с печальными глазами, в которые я сейчас смотрю.
— Соседка заходила, рыбка, — говорю я, и голос садится на непослушную хрипоту.
Поднимаюсь, и веду Мию в ее комнату, стараясь не смотреть на хлюпающие под ногами следы. Усаживаю на кровать, покрытую розовым покрывалом, и присаживаюсь рядом.
— Солнышко, то, что ты сделала… — начинаю я, выбирая слова с осторожностью сапера. — Ты хотела сделать Барби хорошо, да? Устроить ей отпуск?
Мия кивает, а нижняя губа подрагивает.
— Это очень доброе дело — хотеть порадовать другого. Но видишь, наша ванна — не предназначена для этого. Вода не понимает, где можно быть, а где нельзя. Она пошла гулять по всему дому. Испортила наш красивый пол. И… — я делаю глубокий вдох, — она пошла вниз, к нашей соседке.
Мия смотрит на меня, широко раскрыв глаза.
— И, наверное, испортила что-то и у нее. Ее красивые вещи, мебель, книги и, может, технику. Представляешь, как ей сейчас обидно и грустно? Она ведь не виновата. И папе теперь придется не только наш дом чинить, но и помогать ей. Потому что мы с тобой причинили неприятность, даже если не хотели.
Я смотрю ей в глаза, стараясь донести мысль без упреков, но чтобы она поняла главное — последствия выходят за стены нашей квартиры.
— Мы все живем очень близко, в одном доме, как в большом муравейнике. И то, что мы делаем у себя, иногда может мешать другим. Понимаешь?
Мия молча кивает, её взгляд становится серьезным. В синих глазах появляется не просто вина, а первое, крошечное понимание ответственности.
— Прости, папа. Я больше не буду.
— Я знаю, — глажу ее по волосам. — Я знаю, рыбка. Но теперь нам с тобой надо это исправить. Вместе. Хорошо?
Она кивает, прижимая к груди мокрую Барби. А у меня в голове уже мелькают картинки сложного разговора с той самой блондинкой, чей ремонт теперь находится под угрозой. И все это в преддверии Нового года.
После уборки в своей квартире, которая больше напоминала сражение с водной стихией, я беру Мию на руки и отправляюсь на этаж ниже. В душе еще теплится слабая надежда, что все не так критично, что я преувеличил масштаб катастрофы.
Подходя к квартире, замечаю, что дверь не захлопнута до конца, приоткрыта на сантиметр, и сквозь щель доносится приглушенный, но отчетливый голос, срывающийся на высокой ноте, граничащей с истерикой.
— ...просто какой-то кошмар! — слышу отчаянные слова. — Я только-только закончила этот ремонт, вложила последнее! У меня элементарно нет сейчас свободных денег, чтобы все это снова переделывать! Только за ипотеку заплатила...
Голос обрывается, и я слышу короткий, надломленный вздох, в котором слышны и злость, и отчаяние, и беспомощность. Стоя в полумраке подъезда, с дочерью на руках, я чувствую, как по спине бегут мурашки. Это не просто испорченный ремонт. Это — финансовый удар по человеку, который, судя по всему, и так находится на пределе. Я не просто затопил соседку. Я обрушил на нее новую проблему в момент, когда она была к ней совершенно не готова.
Громко стучусь, давая ей понять, что я здесь. Мое собственное раздражение и усталость мгновенно растворяются в горьком осознании: я не только создал эту ситуацию, но и подверг стрессу и без того, возможно, отчаявшегося человека.
Соседка распахивает дверь так, что та с глухим стуком бьется о стену. На ее лице — готовый выплеснуться наружу ураган злобы. Но взгляд, скользнув по мне, натыкается на Мию. Девушка резко замирает, ее брови взлетают от удивления, а затем она недовольно хмурится.
— Проходите, — сквозь зубы произносит она, делая шаг назад, пропуская меня внутрь с таким видом, будто впускает в свое святилище прокаженного.
Я переступаю порог — и меня ударяет в лицо волной тяжелого, сырого воздуха, пахнущего мокрой штукатуркой и безнадежностью. Картина, открывшаяся взгляду, заставляет сердце упасть куда-то в ботинки. Белоснежные натяжные потолки в прихожей и гостиной провисли громадными, безобразными пузырями. Обои, нежно-серые с едва заметным узором, вздулись пузырями. Находиться здесь не просто неприятно — это опасно и душу выворачивает от вида этого внезапного упадка.
Мы с Мией в своей квартире отделались, в сущности, испорченным настроением и мокрым полом. А здесь… здесь был только что законченный ремонт, и теперь он уничтожен.
— Меня зовут Мирослав, — представляюсь я, с трудом отрывая взгляд от разбухшей стены.
— Анастасия, — отрезает она, и в этом имени слышится столько затаенной обиды и недовольства, что кажется, будто воздух от этого звенит.
— Приятно познакомиться, жаль, что в таких условиях, — искренне признаюсь я, и тут же ловлю на себе ее взгляд — серый, холодный, как лед в февральской луже, полный немого вопроса: «И это всё, что ты можешь сказать?». — Всю финансовую часть я беру на себя, — сразу, без раздумий, выпаливаю я, понимая, что любые оправдания здесь будут звучать как насмешка. — Все ремонтные работы, все материалы.
— По-другому и быть не может, — фыркает Настя, еще плотнее скрещивая руки на груди в защитной позе. Ее пальцы с идеальным маникюром впиваются в предплечья. Я абсолютно уверен, что не будь с нами Мии, ее сдержанность лопнула бы, и меня бы покрыли трехэтажным, душераздирающим матом.
— Я сейчас вызову службу, чтобы откачали воду с натяжных потолков и просушили помещение, — говорю я. — Тут невозможно будет находиться, не то что уснуть. У вас есть где переночевать? А утром разберемся с остальным. Сначала — экстренная просушка.
Настя, дослушав меня, громко и беспомощно вздыхает. Звук этот — не просто раздражение, а целая история усталости, отчаяния и крушения планов.
— Не беспокойтесь об этом, я как-нибудь разберусь, — резко высказывается она, отводя взгляд в сторону вздувшихся обоев. — Занимайтесь лучше устранением проблемы.
— Тётя, оставайтесь у нас! — неожиданно подает голосок Мия. Она смотрит на Настю с такой искренней надеждой, что та невольно отступает на шаг. — Папа приготовит блинчики в знак извинения. А еще даст сгущёнку! — серьезным тоном, как опытный дипломат, заключает дочь.
Уголки губ Насти непроизвольно приподнимаются, и на ее лице, словно луч солнца сквозь грозовую тучу, проступает короткая, но настоящая улыбка.
— Ты очень милая, но я останусь здесь, — произносит она, и в голосе появляется несвойственная ей до этого мягкость.
— Пожа-а-алуйста! — не унимается Мия, растягивая слово и складывая ручки в умоляющем жесте.
— Рыбка, так нельзя, тётя же нас совсем не знает, — пытаюсь я объяснить ребенку на ее языке, но сам ловлю себя на мысли, что предложение дочери не лишено странной логики.
— Познакомимся! — быстро, как будто это самый очевидный выход из положения, отвечает дочка, и ее синие глаза смотрят на нас с безграничным доверием к этому миру.
Между нами повисает густое молчание. Я обдумываю ситуацию. С одной стороны — безумие. С другой — если Настя побудет у нас и приглядит за Мией, пока я буду разбираться с аварийной службой... Это было бы не просто удобно, а идеально.
— Давайте... сделаем так, — осторожно начинаю я, ловя на себе удивленный взгляд Насти. — Вы посидите у нас, пока я вызову и размещу здесь мастеров? Хотя бы пару часов. Вам же всё равно сейчас тут делать нечего, только нервничать.
Настя молчит. Ее взгляд мечется: то на меня — оценивающий, недоверчивый, то на Мию — смягчающий, то на стены — наполняющийся новой волной тоски. Она думает мучительно долго, эти несколько секунд растягиваются в вечность. Вздыхает еще раз, уже не так резко, а с обреченностью.
— Ладно, — наконец произносит она, и в этом слове слышится капитуляция перед обстоятельствами и детским обаянием. — Только если... блинчики будут со сгущёнкой. Как обещали.
Продолжение следует...
- Часть 2 будет опубликована 14.02 в 06:00
Автор: «Соседка снизу. Подарок на новый год», Настасья Райс
***
Все части:
- Часть 2 - будет опубликована 14.02 в 06:00
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
