Знаете этот звук? Сухой, металлический щелчок, когда ключ проворачивается в замке, но дверь не поддается. Сначала думаешь: «Заело». Толкаешь плечом, дергаешь ручку, чувствуя, как знакомая обивка из дерматина холодит ладонь. А потом слышишь шаги. Не тяжелые, хозяйские, а крадущиеся, шуршащие, как у мыши за плинтусом.
Я стояла на лестничной клетке третьего этажа сталинки на улице Ленина. В одной руке — сумка с дачными яблоками, которые пахли сыростью и осенью, в другой — зонт, с которого капала грязная вода на бетонный пол. Было семь вечера, среда. Время, когда я обычно ставлю чайник, а Витя включает новости.
— Витя? — позвала я. Голос дрогнул. — Вить, открой, замок что-то барахлит.
Тишина. Только через секунду звякнула дверная цепочка. Щель приоткрылась ровно настолько, чтобы я увидела его глаз. Левый. Он бегал, не мог остановиться на мне.
— Ключ не подходит, потому что я личинку сменил, Марин, — сказал мой муж. Голос у него был странный, высокий, будто он воздуха набрал, а выдохнуть забыл. — Вещи твои у мусоропровода стоят. Я аккуратно сложил, в пакеты.
— Какая личинка? Какие пакеты? Витя, у тебя жар? Впусти меня, я промокла.
— Не впущу, — он наконец зафиксировал взгляд где-то у меня над ухом. — Эта квартира теперь записана на Юлю. Дарственная оформлена, в Росреестре всё чисто. Ты здесь никто, Марин. По закону никто. Иди… к маме иди. Или к подругам своим.
— На какую Юлю? — я тупо смотрела на узкую полоску света из прихожей. Там, на вешалке, висел чужой бежевый плащ.
— На мою женщину. Всё, не устраивай сцен, соседи услышат.
Дверь захлопнулась. Лязгнул засов. Я осталась стоять. Рядом с мусоропроводом действительно стояли два клетчатых баула и мой зимний пуховик, брошенный сверху, как тряпка. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, разрастается огромная, ледяная дыра. Тридцать лет брака. Двое выращенных детей. И яблоки, которые раскатились по грязному полу, когда пакет выпал из моих рук.
Часть 1. Бездна на лестничной клетке
Первая реакция — это не крик и не слезы. Это паралич. Я стояла и смотрела на номер своей квартиры — «42». Цифры, которые я писала в анкетах, в медицинских картах детей, в заказах доставки. Металл цифр чуть потемнел от времени. Я помню, как мы их прикручивали в девяносто пятом году. Витя тогда попал молотком по пальцу, ругался смешно, а я дула на его ушиб…
Теперь за этой дверью был чужой бежевый плащ.
Я механически подошла к вещам у мусоропровода. Виктор не соврал — сложил «аккуратно». В один баул запихнул мое белье, летние платья и почему-то старый фотоальбом. В другой — обувь, вперемешку с книгами. Гоголь лежал поверх сапог, страницы замяты. Это укололо больнее всего. Он знал, что книги для меня — святое, и швырнул их как мусор.
Снизу, с второго этажа, послышался скрип двери. Выглянула баба Шура, наша вечная подъездная стражница.
— Мариночка? А чего ты тут с чемоданами? Витя-то дома, свет горит.
— Ключи потеряла, баб Шур, — соврала я. Голос был чужой, скрипучий. — Сейчас такси вызову, к сестре поеду за дубликатом.
Стыд. Жгучий, липкий стыд накрыл меня с головой. Меня не просто выгнали. Меня выставили на посмешище. Я схватила баулы — тяжеленные, неподъемные — и потащила их к лифту. Лифт не работал. Конечно. В нашем доме всё всегда ломалось в самый неподходящий момент.
Я тащила свою жизнь вниз по ступеням. Три пролета. Вышла на улицу. Октябрьский дождь хлестнул по лицу, смывая остатки оцепенения. Я села на лавочку под козырьком подъезда, достала телефон. Руки тряслись так, что я трижды не попала по иконке банка.
«Баланс: 450 рублей».
Вторая карта. «Заблокировано».
Виктор заблокировал допкарту, привязанную к его счету. Моя пенсия приходила на карту «Мир», которая лежала… где? Правильно, в шкатулке на комоде. В квартире, где теперь живет Юля.
Мне 56 лет. Я учитель высшей категории. Я знаю наизусть письма Татьяны к Онегину. И я сижу на мокрой лавке с пятью сотнями в кармане, без жилья, без мужа и без понимания, как дожить до утра.
В голове всплыло имя. Таня. Татьяна Петровна, моя бывшая коллега, которая ушла из школы в бизнес, стала жесткой, прокуренной, но невероятно надежной бабой. Мы не виделись полгода, только перезванивались.
— Тань… — сказала я в трубку, стараясь не разрыдаться. — Тань, меня Витя выгнал. Насовсем.
— Адрес говори, где сидишь, — рявкнула она, не задавая глупых вопросов «как» и «зачем». — Через двадцать минут буду. Стой на месте, не вздумай реветь на холоде, пневмонию схватишь.
Когда подъехал её старенький «Рав 4», я уже не чувствовала ног. Таня вышла из машины — в спортивном костюме, с сигаретой в зубах, злая, как черт. Молча закинула мои баулы в багажник.
— Садись, горе луковое. Водка есть?
— Нет…
— У меня есть. Поехали.
Пока мы ехали по ночному городу, мимо витрин магазинов, где мы с Витей когда-то выбирали диван, я думала только об одном: кто такая Юля? И почему я, прожив с человеком жизнь, не заметила, как он превратился в чудовище? Или он всегда был таким, а я просто удобно закрывала глаза?
Мы вошли в Танину квартиру. Запах кофе и дорогих сигарет.
— Располагайся на диване. Завтра воскресенье, у меня выходной. Будем разрабатывать план войны, — Таня поставила на стол рюмку.
— Какой войны, Тань? Он сказал — дарственная. Юридически квартира её. Я бомж.
Таня посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом.
— Марина, ты дура? Ты учительница или тряпка? Дарственная — это бумажка. А квартиру вы когда покупали?
— В 2005-м.
— В браке?
— В браке. Но он сказал…
— Мало ли что он сказал. Пей. Завтра мы этого Ромео престарелого размажем. Но есть нюанс, Марин. Ты мне должна кое-что рассказать про те деньги, на которые вы хату брали. Я помню, ты тогда бабушкину дачу в Кратово продала.
Я замерла с рюмкой в руке. Дача. Бабушкин дом с верандой. Я продала его, чтобы Витя мог купить эту трешку в центре, потому что ему нужен был «статус».
— Продала, — кивнула я. — Деньги ему на счет перевела.
— Документы остались?
— Всё в квартире. В той папке, в нижнем ящике.
Таня выругалась матом. Грязно, виртуозно, как умеют только бывшие завучи.
— Значит так. Завтра мы идем не в суд. Завтра мы идем в атаку.
Часть 2. Чужое белье
Утро в чужой квартире пахнет иначе. У Тани пахло стиральным порошком «Лаванда» и вчерашним перегаром. Я открыла глаза и секунду не понимала, где я. Потом навалилось. Тяжелой бетонной плитой придавило к дивану. Я — бездомная. Мой муж живет с любовницей в моих стенах.
Таня уже гремела посудой на кухне.
— Вставай, страна огромная! — крикнула она. — Я нашла твоего Витю в соцсетях. И его кралю тоже.
Я вошла на кухню, кутаясь в Танин халат. На экране ноутбука была открыта страница. «Юлия Воронова, 32 года, мастер маникюра». На фото — пухлые губы, наращенные ресницы и… моя кухня. Фото выложено три дня назад. Подпись: «Новое гнездышко. С любимым котиком».
— Котиком? — меня затошнило. Вите пятьдесят восемь лет. У него радикулит и очки для чтения.
— Смотри на дату, — ткнула пальцем Таня. — Три дня назад. Ты где была?
— На даче. Закрывала сезон. Витя сказал, что у него много работы, не поехал.
— Классика. Пока жена на грядках раком стоит, муж гнездышко вьет. Марин, слушай меня внимательно. Я пробила Витю через своих знакомых в налоговой. У его фирмы «Вектор-Плюс» проблемы. Серьезные. Долги, кредиты.
Я села на табурет.
— Он не говорил… Он покупал продукты, мы ездили в Турцию летом…
— В кредит ездили?
— С кредитки платил, да. Сказал, так кэшбек больше.
— Идиотка, — беззлобно сказала Таня. — Он банкрот, Марин. Почти. И он переписал хату на левую бабу не от большой любви, а чтобы приставы не отжали. Спрятал актив. А тебя выкинул как балласт.
Эта мысль была еще страшнее, чем измена. Измену можно объяснить страстью. А это был холодный расчет. Он спасал деньги, жертвуя мной.
— Но почему на любовницу? Почему не на сына?
— Потому что с сыном делить придется. А эта дурочка ушастая, видимо, подписала ему обратную расписку или просто верит в вечную любовь. Но нам это на руку. Сделка фиктивная. Мнимая.
— Мне нужны документы, Тань. Договор купли-продажи дачи. Выписки со счетов. Всё там, в квартире.
— Значит, пойдем в гости.
Мы подъехали к моему дому к обеду. Таня, в черных очках, выглядела как мафиози. Я тряслась.
— План такой, — сказала она. — Звоним. Если открывает Витя — я беру на себя. Если Юля — ты. Главное — прорваться в кабинет. Папка красная?
— Синяя. На нижней полке.
— Пошли.
Мы поднялись. Я нажала на звонок. Сердце колотилось где-то в горле.
Дверь открылась быстро. На пороге стояла Юля. Вживую она была моложе и как-то… проще, чем на фото. В моей фартуке.
— Вам кого? — она жевала яблоко. Моё дачное яблоко.
— Мне — документы забрать, деточка, — сказала я и, оттолкнув её плечом, шагнула в прихожую.
— Э! Вы куда? Витя! — взвизгнула она.
Из комнаты вышел Виктор. В трениках, с газетой. Увидев меня, он побледнел, потом побагровел.
— Ты что здесь делаешь? Я же сказал…
— Заткнись, Витя, — спокойно произнесла Таня, входя следом и закрывая за собой дверь. Она была ниже его на голову, но в этот момент казалась скалой. — Мы пришли за вещами Марины Сергеевны. И за документами. Тронь хоть пальцем — вызову наряд, заявление об избиении у меня уже в шаблонах забито.
Виктор замешкался. Этот момент трусости — я его знала. Он всегда пасовал перед силой. Я рванула в кабинет.
Руки дрожали, выдвигая ящик. Пусто.
Нижняя полка пуста.
— Витя! — закричала я, выбегая в коридор. — Где папка с документами на продажу дачи?
Он ухмыльнулся. Впервые за всё время я увидела на его лице не страх, а злую, торжествующую ухмылку.
— Сжег. Вчера на шашлыках. Нет больше твоей дачи, Марин. И доказательств нет, что ты её продавала. Квартира куплена в браке, но оформлена на меня, а я её подарил. Всё законно. Валите отсюда.
Юля стояла, прижавшись к стене, и переводила взгляд с него на меня. В её глазах мелькнуло сомнение.
— Вить, ты же сказал, она сама ушла…
— Замолчи! — рявкнул он на неё.
Я смотрела на него и понимала: передо мной враг. Не муж, не отец моих детей. Враг.
— Пошли, Тань, — тихо сказала я.
— Ты чего? Мы не…
— Пошли. Я знаю, что делать.
Мы вышли из подъезда. Таня закурила, руки у неё тоже дрожали.
— И что ты знаешь? Он же всё уничтожил.
— Он думает, что уничтожил, — я посмотрела на окна четвертого этажа. — Он забыл, что я учитель старой закалки. Я храню не только бумажки. У меня есть ученики.
— И что?
— Мой выпуск 2008 года. Паша Смирнов. Сейчас он работает заместителем управляющего в том самом банке, через который мы проводили сделку.
— Банковская тайна, Марин. Он не даст.
— Даст. Я ему двойку в четверти исправила, чтобы его отец ремнем не бил. Он помнит.
Часть 3. Архивы не горят
Понедельник начался с унижения. Я шла по знакомым улицам в старом пальто (спасибо Тане, одолжила), чувствуя себя шпионкой. Банк находился в центре, в стеклянной высотке. Я не была там лет десять.
Паша Смирнов вырос. Раздался в плечах, надел дорогой костюм, но глаза остались те же — виноватые глаза двоечника. Когда я вошла в его кабинет, он встал.
— Марина Сергеевна? Какими судьбами? Вы так… изменились.
— Постарела, Паша. И жизнь потрепала.
Я рассказала ему всё. Без прикрас. Как стояла у мусоропровода, как муж сжег документы. Паша слушал, вертя в руках дорогую ручку.
— Марина Сергеевна, вы же понимаете… Это подсудное дело. Разглашение. Я не могу просто распечатать вам проводки пятнадцатилетней давности без запроса суда.
— Паш, — я наклонилась вперед. — Суда не будет, если у меня не будет основания для иска. Мне просто нужно знать: сохранились ли данные? Тот счет, на который пришли деньги от покупателя дачи, и перевод с него застройщику. Витя утверждал, что платил налом, но я помню перевод.
— Если был безнал, следы есть. Архивы оцифрованы.
— Посмотри. Просто посмотри. Я не прошу печать. Мне нужен номер транзакции. С ним адвокат сможет сделать адвокатский запрос.
Паша молчал минуту. Потом вздохнул, нажал что-то на клавиатуре.
— Фамилия мужа?
— Воронов Виктор Петрович. 1968 года рождения.
Клик, клик, клик. Время тянулось, как резина.
— Вижу, — тихо сказал Паша. — 2005 год, август. Поступление крупной суммы. Назначение платежа: «Оплата по договору купли-продажи земельного участка». И через три дня — уход всей суммы на счет СК «СтройИнвест».
— Распечатай.
— Не могу.
— Паша. Пожалуйста. Это моя жизнь.
Он посмотрел на дверь, потом на меня. Быстро нажал «Печать», схватил листок из принтера и, не ставя штампов, протянул мне.
— Это неофициально. Это для вашего адвоката, чтобы знал, что истребовать. Если кто узнает, что я дал — меня уволят.
— Спасибо, Паша. Ты всегда был хорошим мальчиком.
Я вышла на улицу, прижимая листок к груди. Это был мой меч. Теперь мне нужен был щит.
Щитом должен был стать адвокат. Таня нашла мне «акулу» — Ирину Львовну. Женщину, которая разводила местных олигархов. Денег у меня не было, но Таня сказала: «Отдашь с отсуженного».
Ирина Львовна повертела листок Паши.
— Шансы есть. Хорошие. Деньги целевые, прослеживаются четко. Значит, квартира — не совместно нажитое, а ваша личная собственность. Но есть проблема.
— Какая?
— Сроки исковой давности. И тот факт, что квартира сейчас на третьем лице. Нам нужно наложить арест до того, как эта Юля продаст её дальше. Если она продаст её «добросовестному покупателю», вернуть будет в сто раз сложнее.
— Она не продаст, они там живут.
— Люди меняются, когда пахнет жареным. Нужно подавать иск завтра же. И нужно вручить им уведомление. Лично.
Лично. Значит, снова видеть их.
Вечером я позвонила сыну. Антону.
— Мам, привет! Как дела? Мы тут с Ленкой в кино собираемся.
— Антоша… — я набрала воздуха. — Папа выгнал меня из дома.
Тишина в трубке была страшнее крика.
— В смысле? Ты где?
— Я у тети Тани. Он завел любовницу и переписал на неё квартиру.
— Я вылетаю, — сказал сын. Голос у него стал стальным, как у Виктора в молодости.
— Нет! — крикнула я. — Нет, сынок. Не надо мордобоя. Ты испортишь себе жизнь, а ему это и надо — выставить нас неадекватами. Мы пойдем законным путем. Мне нужна твоя помощь, но другая.
Часть 4. Вторая линия обороны
Антон приехал через день. Он работал программистом в Питере, спокойный, рассудительный парень. Но когда он увидел меня — осунувшуюся, в чужом халате, — у него заходили желваки.
— Я поеду и поговорю с ним. По-мужски.
— Нет. Ты поедешь и поставишь жучок в его машину.
Антон и Таня уставились на меня.
— Мам, ты детективов пересмотрела?
— Нет. Таня сказала, у его фирмы проблемы. Если он банкротит фирму, он мог спрятать деньги не только в квартире. Мне нужно знать, на что он живет. Если мы докажем, что он выводит активы семьи, судья будет на нашей стороне.
— Это незаконно, — сказал Антон.
— А выкидывать мать на улицу — законно? — парировала Таня. — Ставь. Я знаю, у тебя есть эти гаджеты.
Пока Антон занимался «технической разведкой», мы с адвокатом подали иск. Суд принял обеспечительные меры — на квартиру наложили арест. Теперь Юля не могла её продать.
Первая маленькая победа.
Вечером Антон вернулся. Лицо у него было серое.
— Я не ставил жучок. Я просто поговорил с его водителем. Бывшим. Папа ему три месяца зарплату не платит.
— И что он сказал?
— Папа играет. В казино. Подпольном.
Пазл сложился. Долги, нервозность, срочное переписывание квартиры. Он боялся не налоговой. Он боялся кредиторов из криминала. Квартира на любовнице — это способ спрятать её от бандитов, думая, что они не догадаются. Наивный.
— Мам, — Антон взял меня за руку. — Там всё хуже. Он заложил дачу.
— Какую дачу? Мою бабушкину мы продали.
— Нашу. Которую вы строили последние пять лет. Она тоже на нём. И она в залоге у частного лица.
Значит, я потеряла не только квартиру. Я потеряла всё.
В ту ночь я не спала. Я думала о Юле. Знает ли она, во что вляпалась? Виктор использует её как живой щит. Если придут кредиторы, они придут к владельцу квартиры. К ней.
Утром я сделала то, чего от меня никто не ждал. Я пошла не в суд, а в салон красоты, где работала Юля.
Она пилила ногти какой-то даме. Увидев меня в отражении зеркала, дернулась, пилка соскочила.
— У меня запись, — буркнула она.
— Я подожду.
Я сидела час. Смотрела, как она работает. Старательная. Глупая. Молодая.
Когда клиентка ушла, Юля вышла ко мне, снимая маску.
— Чего вам? Виктор сказал не разговаривать с вами.
— Виктор тебя подставил, Юля.
— Не надо мне лапшу вешать. Он меня любит. А вы — старая, завистливая…
— Квартира под арестом, — перебила я. — Но это мелочи. Витя играет. Он должен серьезным людям. Квартиру переписал на тебя, чтобы, когда придут выбивать долги, спрос был с тебя. Ты теперь владелица актива, на который нацелились бандиты.
Она побледнела. Тональный крем не скрыл пятен страха.
— Вы врете.
— Спроси у него про долг «Аслану». Просто спроси это имя. И посмотри на реакцию.
Я встала и ушла. Семя сомнения посеяно.
Часть 5. Змеиный клубок
Через два дня мне позвонил Виктор.
— Ты что несешь? Ты зачем к Юле ходила? — он орал так, что динамик хрипел.
— А что, правда глаза колет? Витя, верни квартиру по-хорошему. Мы заберем заявление.
— Никогда. Ты сдохнешь под забором, поняла? Я тебя уничтожу. Я на тебя встречный иск подам, за клевету!
Но голос дрожал. Мой визит к Юле сработал. Дома у них начался ад.
Антон, который все-таки как-то мониторил их (я не спрашивала как), докладывал:
— Они орут друг на друга каждый вечер. Юля требует переписать квартиру обратно на него или продать и отдать ей деньги. Он не может, потому что арест.
Наступил день предварительного слушания. Виктор пришел с адвокатом — скользким типом в дорогом пиджаке. Сам Витя выглядел плохо: мешки под глазами, руки трясутся. Юли не было.
Судья — уставшая женщина лет сорока — листала дело.
— Истец утверждает, что квартира приобретена на личные средства. Ответчик утверждает, что это общие средства. Доказательства?
Ирина Львовна выложила козырь — банковскую выписку (уже официальную, которую мы выбили через запрос на основании той, «пашиной»).
— Ваша честь, движение средств однозначно.
Адвокат Виктора вскочил:
— Это подделка! Мы требуем экспертизы! И вообще, истец пропустила срок исковой давности. Три года с момента сделки.
— Срок исковой давности исчисляется с момента, когда лицо узнало о нарушении права, — парировала Ирина. — Марина Сергеевна узнала о дарственной неделю назад, когда её не пустили в квартиру.
Судья кивнула.
— Назначаю судебное заседание на 15 ноября. Арест сохраняется.
В коридоре Виктор перехватил меня.
— Марин, давай договоримся.
Я остановилась. Посмотрела на него. Потертый, жалкий, пахнет потом и дорогим, но несвежим одеколоном.
— О чем, Витя?
— Отзови иск. Я сниму тебе квартиру. Однушку. Буду платить аренду год. Юля… она нервничает, она беременна.
Мир качнулся.
— Беременна?
— Да. Четвертая неделя. Марин, ну будь ты человеком. У нас ребенок будет. Ей нельзя волноваться. А ты… ты же сильная. Ты выживешь.
Я смотрела на него и чувствовала, как последняя капля жалости испаряется. Он прикрывался нерожденным ребенком, чтобы сохранить квадратные метры.
— Беременна? — переспросила я. — Значит, ей тем более не стоит жить в квартире, за которую скоро придут ломать двери кредиторы Аслана. Я спасаю твоего ребенка, Витя, забирая квартиру у вас.
Я развернулась и пошла к выходу. Спиной я чувствовала его ненависть.
Часть 6. Удар ниже пояса
Новость о беременности Юли выбила меня из колеи. Я сидела на кухне у Тани и плакала. Не из-за квартиры. А из-за того, что у него будет новая семья. Настоящая. А я — отработанный материал.
— Хватит сопли жевать, — Таня ударила ладонью по столу. — Врет он. Или не врет, неважно. Ребенок не виноват, но и ты не обязана спонсировать их жизнь своим единственным жильем.
В среду случилось страшное. Мне позвонили из полиции.
— Марина Сергеевна Воронова? Вам нужно подойти в отделение. На вас написано заявление.
— Какое заявление?
— Кража. Гражданка Воронова Юлия обвиняет вас в том, что вы, пользуясь дубликатом ключей (который якобы у вас был), проникли в квартиру и похитили ювелирные украшения на сумму триста тысяч рублей.
Это была война. Грязная, без правил. Они решили посадить меня или запугать уголовкой, чтобы я забрала гражданский иск.
В полиции меня допрашивал молодой, уставший лейтенант.
— Где вы были 25 октября с 14 до 16?
— У подруги. У меня есть свидетели.
— Камеры в подъезде вас не зафиксировали, но потерпевшая утверждает, что видела вас выходящей со двора.
— Это ложь. Я сдала ключи мужу… то есть, он их отобрал.
— Будем разбираться. Подписку о невыезде подпишите.
Я вышла из отделения, чувствуя себя преступницей. Ноги подкашивались. Они загнали меня в угол. Если заведут дело, я не смогу работать (я подрабатывала репетиторством). Моя репутация педагога рухнет.
И тут мне позвонил Паша Смирнов.
— Марина Сергеевна, у меня для вас кое-что есть. Не по телефону.
Мы встретились в парке. Паша был бледен.
— Я проверил счета Виктора. Глубоко копнул. Он не просто в долгах. Он переводит деньги на счет… клиники репродуктивной медицины.
— Ну, я знаю, она беременна.
— Нет. Это клиника лечения бесплодия. Мужского. У Виктора Петровича диагноз. Вазэктомия была сделана пять лет назад, но он, видимо, пытается восстановиться. Шансы почти нулевые.
Я замерла.
— Вазэктомия?
— Да. Он платил за процедуру с карты.
Значит, Юля не может быть беременна от него. Либо она врет о беременности, либо… ребенок не от Виктора.
Это был джекпот.
Часть 7. Ужин с разоблачением
Я знала, что у Виктора сегодня день рождения. Юбилей фирмы, который он, несмотря на банкротство, решил отпраздновать дома, «в узком кругу», чтобы пустить пыль в глаза оставшимся партнерам.
Я решила, что это идеальный момент.
Мы с Антоном и Ириной Львовной (адвокатом) подготовились. Антон распечатал медицинские транзакции (без печатей, но цифры говорили сами за себя). Я взяла справку из полиции о том, что дело о краже приостановлено за отсутствием состава преступления (камеры соседнего магазина подтвердили, что я была в другом районе).
Мы позвонили в дверь ровно в 19:00.
Открыла Юля. В красивом платье, с накладным животиком? Нет, живот был плоский. Срок маленький, сказала она тогда.
— Вы? Опять? Я полицию вызову! — зашипела она.
— Зови, — громко сказал Антон, оттесняя её. — А заодно гостей позови. Маме есть что сказать тостующему.
В гостиной сидели три человека: партнер Виктора, его жена и сам Виктор. Стол ломился от закусок.
— Добрый вечер, — я вошла в комнату. В моем старом пальто я смотрелась дико среди хрусталя, но мне было все равно. — Простите, что без приглашения. Я пришла вернуть подарок.
Я бросила на стол постановление о возбуждении дела о мошенничестве (мы подали его утром, блеф, но бумага с печатью из канцелярии выглядела внушительно).
— Что это? — Виктор поперхнулся вином.
— Это начало конца, Витя. Ты обвинил меня в краже, чтобы заставить замолчать. Но ты забыл, что ложный донос — это статья.
Гости замерли.
— А еще, — я повернулась к Юле. — Поздравляю с беременностью, деточка. Только вот незадача. Витя, ты ведь не сказал своей музе, что ты стерилен с 2018 года?
В комнате повисла звенящая тишина. Виктор стал цвета скатерти — белым. Юля округлила глаза.
— Что? — прошептала она. — Витя, что она говорит?
— Врет! — заорал Виктор. — Она сумасшедшая! Выгоните её!
— Не вру, — Антон выложил распечатку. — Клиника «Здоровье», 2018 год. Вазэктомия. Оплата с твоего счета, пап. Так чей это ребенок, Юля?
Юля перевела взгляд на Виктора, потом на бумагу. Её лицо исказилось.
— Ты… Ты мне врал? Ты говорил, что мы работаем над этим… А сам?!
— Юля, это не то…
— А ты! — Виктор повернулся к ней. — Ты залетела от кого-то?!
— Да пошел ты! — Юля схватила бокал с вином и плеснула ему в лицо. Красное пятно расплылось по его белой рубашке, как кровь. — Старый импотент! Я жила с тобой ради этой хаты, а она, оказывается, под арестом!
Гости поспешно вставали из-за стола. Партнер Виктора брезгливо бросил салфетку:
— Ну ты и гнида, Витя. С семьей так нельзя. Дел с тобой иметь больше не буду.
Виктор стоял, обтекая вином, посреди разрушенного праздника. Он посмотрел на меня. В его глазах были слезы.
— Марин…
— Не надо, — сказала я. — Ключи на стол. И убирайся. У тебя есть сутки, чтобы вывезти свои вещи.
Часть 8. Вкус свободы
Суд состоялся через месяц. Это была формальность. Виктор не пришел. Юля исчезла на следующий день после скандала, прихватив, кстати, тот самый ноутбук Виктора (карма настигла мгновенно).
Судья признала дарственную недействительной. Квартира снова стала моей.
Я вернулась домой в ноябре.
Квартира встретила меня запахом чужих духов и пыли. Было странно и пусто. Я ходила по комнатам, касалась стен. Здесь больше не было нашего дома. Был просто мой дом.
Первым делом я сменила замки. Вызвала мастера, самого дорогого, поставила бронированную дверь.
Потом начала уборку. Я вымыла каждый сантиметр, вычищая следы Юли и Виктора. Выбросила постельное белье, на котором они спали. Вынесла их посуду. Купила новые шторы — ярко-желтые, солнечные.
Виктор пытался звонить. Плакал, просил прощения, говорил, что живет у друга в гараже, что его ищут кредиторы.
— Я не могу тебе помочь, Витя, — сказала я в трубку. — Ты сделал свой выбор. Продай машину, продай часы. Выкручивайся. Ты же бизнесмен.
— Ты стала жестокой, Марин.
— Нет. Я стала взрослой.
Я положила трубку и заблокировала номер.
Финальная сцена.
Вечер. За окном идет снег — первый, чистый, укрывающий грязь на улицах. Я сижу на кухне. На столе — новая скатерть и чашка дымящегося чая с бергамотом. Тишина. Никто не бубнит телевизором, никто не требует ужин.
Звонок в дверь. Я вздрагиваю, но потом вспоминаю — это Антон. Он обещал заехать, привезти внука (да, у старшего сына родился сын, а я в этой войне чуть не пропустила главное).
Я открываю дверь. На пороге стоит сын с огромным тортом.
— Привет, мам. С новосельем!
— Привет, родной.
Я смотрю на него, на теплый свет в прихожей. Я потеряла мужа. Я прошла через ад унижения. Но я отстояла свою крепость. И, главное, я нашла себя. Ту Марину, которая может дать отпор, которая не боится одиночества, потому что одиночество — это тоже свобода.
Я делаю глоток чая. Он никогда не казался мне таким вкусным.
Горькая, но честная победа.