Беременность у Марины была одной из тех, о которых потом говорят: «тяжёлая, но терпимая». С первого месяца её мутило по утрам, потом начались проблемы с давлением, ноги отекали так, что она с трудом надевала обувь. Врачи несколько раз пугали её словами «угроза» и «наблюдение», и Марина каждый раз выходила из кабинета, стараясь не показывать слёз.
Она вообще старалась не показывать слабость. Даже мне.
Зато её мать, Татьяна Викторовна, чувствовала себя в этой ситуации уверенно и почти вдохновлённо. Она звонила каждый день — иногда утром, иногда вечером, иногда по два раза подряд.
— Ну как ты сегодня?
— Ты точно выпила витамины?
— А врач что сказал?
— Ты не переутомляйся, слышишь?
Со стороны это выглядело заботой. И Марина в это верила. Она вообще всегда верила матери. С детства.
Татьяна Викторовна умела говорить правильные слова. Умела создавать ощущение, что всё под контролем, что она знает, как надо, и что рядом с ней ничего плохого случиться не может. Марина росла с этим ощущением — как под куполом. Только со временем стало ясно, что купол этот хрупкий и исчезает именно тогда, когда он нужнее всего.
Когда речь зашла о выписке из роддома, я предложил самый простой и логичный вариант — заказать такси с детским креслом или взять машину у коллеги. Я не хотел рисковать, не хотел суеты, не хотел неожиданностей.
— Это будет спокойнее, — сказал я. — И безопаснее.
Но Татьяна Викторовна отреагировала так, будто я предложил что-то кощунственное.
— Какое такси?! — воскликнула она. — Чужие люди? В день выписки нашего внука? Ты вообще понимаешь, что говоришь?
Она тут же взяла инициативу в свои руки.
— Мы с отцом вас встретим. На своей машине. Всё сделаем как надо. Машину отмоем, салон пропылесосим, заранее прогреем. Возьмём пледы, подушки. Я сама помогу Марине одеться, всё сложу, чтобы красиво было. Это наш долг. И наша честь.
Тесть, Виктор Сергеевич, как обычно, просто кивнул. Он вообще редко спорил с женой.
Марина тогда заплакала. Не от страха, не от боли — от умиления. Ей так хотелось этой картинки: родители рядом, семья, ощущение, что она не одна, что ей помогают начать новую жизнь.
— Мам, пап, вы точно сможете? — спросила она. — Это же рано утром, суббота…
— Для родных мы и в четыре утра встанем! — торжественно заявила Татьяна Викторовна. — У тебя есть надёжный тыл, запомни.
Позже, когда они уехали, я всё-таки сказал Марине:
— Может, всё-таки подстрахуемся? На всякий случай.
Она покачала головой.
— Не надо. Им это важно. И мне тоже. Я хочу, чтобы это были они.
Я уступил. Сейчас понимаю — зря.
Роды начались раньше срока. Внезапно, ночью. Марина разбудила меня тихо, почти шёпотом, но я сразу понял — началось.
Дальше всё было как в тумане: дорога в роддом, яркий свет, ожидание, тревожные часы. Марина держалась из последних сил. Я видел, как ей страшно, но она всё равно старалась улыбаться.
Когда наконец раздался первый крик, у меня подкосились ноги. Наш сын. Антон. Маленький, красный, настоящий.
Марина была обессилена, но счастлива. Она смотрела на него так, будто весь мир сузился до этого маленького лица.
Через два дня стало понятно — выписка будет в субботу. Я предложил позвонить её родителям заранее, уточнить детали. Марина согласилась.
Татьяна Викторовна радовалась искренне и громко. Кричала в трубку, смеялась, говорила, что уже купила красивый конверт, что всё готово, что они считают часы.
В субботу утром, когда врач дал разрешение на выписку, я сразу набрал её номер.
— Доброе утро. Мы выписываемся. Можете выезжать.
В ответ была пауза. Не радостная. Неловкая.
— Выезжать?.. Сейчас?..
— Да, как и договаривались.
— Андрюша… — её голос стал другим. — Тут такое дело… Моей маме ночью стало плохо. Давление. Голова кружится. Она лежит, встать не может. Мы за ней смотрим.
Я спросил, вызывали ли «Скорую». Нет, не вызывали. «Справляемся сами».
— Мы никуда не поедем, — сказала она быстро, словно боялась, что я начну возражать. — Вызывай такси. Прости, так неудобно получилось.
В её голосе не было ни тревоги, ни сожаления. Только желание побыстрее закончить разговор.
Я положил трубку и повернулся. Марина стояла передо мной уже одетая, с ребёнком на руках.
— Они едут? — спросила она.
Я молча покачал головой.
Я никогда не забуду этот взгляд. В нём было всё: растерянность, обида, страх, ощущение, что её бросили в самый важный момент.
Дальше всё пошло наперекосяк. Субботнее утро, все машины с детскими креслами разобраны. Одни службы обещали приехать через два часа, другие — только без кресла.
В итоге мы согласились на то, что было. Вещей оказалось огромное количество: пакеты, цветы, коробка от коляски. Я бегал между этажами, потный, злой, чувствуя себя беспомощным.
Какой-то пожилой мужчина помог донести коробку.
— У вас вид, как после боя, — сказал он сочувственно.
Когда приехало такси, водитель сразу заявил, что коляска не влезет. Мы спорили, уговаривали, в итоге кое-как впихнули её в багажник, который не закрывался.
Марина сидела на заднем сиденье с ребёнком на руках, зажатая вещами. Это должна была быть радость. А получилось унижение.
Дома нас никто не встречал. Квартира была холодной и пустой. Я бегал включать отопление, собирать кроватку, а Марина стояла посреди прихожей и выглядела потерянной.
Вечером, когда они наконец уснули, я взял её телефон. Хотел посмотреть — вдруг мама написала, извинилась.
Сообщений не было.
Зато в соцсетях была свежая публикация.
Геолокация — торгово-развлекательный центр «Галактика».
На фото — Татьяна Викторовна и Виктор Сергеевич. Улыбки, кофе в руках, за спиной вход в IKEA.
Подпись:
«Отлично стартанули! Были первыми на открытии нового ТРЦ. Никакой толпы, идеальный день».
Время публикации — утро субботы.
Я сохранил фото.
Через пару дней Марина увидела его сама. Она не закричала. Не заплакала. Просто стала очень спокойной.
— Понятно, — сказала она.
Она позвонила матери.
— Как тебе новый ТРЦ? — спросила тихо.
В ответ было молчание, потом путаные оправдания. Марина слушала и больше ничего не чувствовала.
— Больше не звоните, — сказала она наконец. — У меня больше нет родителей. И у вас нет внука.
Через месяц Татьяна Викторовна пришла к нам с пакетами и подарками. Долго стояла под дверью, плакала.
Мы не открыли.
Марина держала на руках сына и смотрела в глазок.
Иногда самое страшное — не предательство.
А понимание, что в самый важный момент ты для кого-то оказался менее важен, чем удобство, торговый центр и чашка кофе.