Вы когда-нибудь чувствовали, как металл обжигает кожу, даже если вы в тепле? Не от температуры, а от злости.
Я стояла в прихожей, сжимая в кулаке связку ключей так, что зубчики впивались в ладонь. Напротив меня, тяжело дыша, стояла Тамара Павловна. Её лицо пошло красными пятнами, дорогая норковая шапка съехала набок, делая её похожей на растрепанную, разъяренную птицу. В воздухе висел тяжелый запах её духов «Красная Москва» и моего страха.
— Отдай ключи! — прошипела она, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике. — Я всё равно буду приходить, когда захочу! Это квартира моего сына! Здесь мои деньги!
Она рванулась ко мне, цепкие пальцы с безупречным маникюром вцепились в моё запястье. Это не было дракой в подворотне. Это было страшнее. Это была интеллигентная война в прихожей квартиры с евроремонтом, где под слоем вежливости скрывалась бездна, готовая поглотить мой брак, моё спокойствие и моё право быть хозяйкой в собственном доме.
В тот момент я поняла: или я разожму пальцы и сдамся навсегда, превратившись в тень в собственной кухне, или я сделаю то, что разрушит всё до основания. Чтобы потом, может быть, построить заново.
Я посмотрела ей прямо в глаза и тихо, но так, что зазвенела тишина, сказала:
— Нет.
Часть 1. Синдром воскресного утра
Всё началось не с того скандала в прихожей. Всё началось с тихого щелчка замка в семь утра воскресенья.
Мы с Олегом женаты три года. Оба работаем как проклятые, чтобы закрывать ипотеку. Я — логопед в частном центре, весь день ставлю звуки «р» и «л» капризным детям, к вечеру язык не ворочается. Олег — инженер в строительной фирме, вечные объекты, сметы, нервы. Воскресенье для нас — это святое. День, когда можно спать до обеда, ходить в пижамах и не думать о внешнем мире.
Было.
В то утро я проснулась от того, что на кухне гремели кастрюли. Спросонья подумала, что Олег решил сделать сюрприз. Накинула халат, вышла, щурясь от света. А там — Тамара Павловна. В полном боевом раскрасе, в фартуке, который она принесла с собой, переставляет мои банки с крупами.
— О, проснулась, спящая красавица? — она улыбнулась, но глаза остались холодными, оценивающими. — А я вот решила вам оладушек напечь. И заодно шкафчик этот перебрать, у тебя тут гречка рассыпана. Непорядок, Алиночка.
Меня окатило жаром. Я стояла босиком на холодном кафеле, в своем доме, и чувствовала себя гостьей.
— Тамара Павловна, — мой голос дрогнул. — Мы же просили… Звонить. Предупреждать.
— Глупости какие, — она махнула полотенцем, будто отгоняла муху. — Я к сыну пришла. И к тебе, дурочке, помочь. Вы же работаете, света белого не видите, грязью заросли.
Грязью. У меня идеальная чистота. Но для неё любая пылинка — это повод для вторжения.
Вечером был тяжелый разговор с Олегом. Он сидел на диване, потирая виски, такой родной и такой беспомощный.
— Алин, ну она же как лучше хочет. Ну, скучно ей одной. Отец умер пять лет назад, мы — всё, что у неё есть.
— Олег, она открыла дверь своим ключом, пока мы спали. Это не помощь. Это контроль.
Олег вздохнул:
— Она дала нам полтора миллиона на первый взнос. Если бы не она, мы бы сейчас по съемным хатам скитались. Имеет она право чувствовать себя здесь… ну, причастной?
Этот аргумент всегда был козырным тузом. Деньги. Проклятые полтора миллиона, которые превратили нашу квартиру в её филиал. Но в то воскресенье что-то во мне сломалось.
Пока Олег был в душе, я сделала то, на что не решалась год. Я вызвала мастера и поменяла личинку замка.
Часть 2. Осада крепости
Следующие три дня прошли в тревожном затишье. Я знала, что буря грянет, вопрос только — когда.
Это случилось в среду. Я вернулась с работы пораньше, у меня отменилось последнее занятие. Голова гудела. Хотелось просто лечь и смотреть в потолок. Но едва я налила чай, в дверь позвонили. Настойчиво, требовательно. Три коротких, один длинный — фирменный стиль свекрови.
Я замерла. Сердце ухнуло куда-то в желудок. Я знала, что у неё есть (вернее, был) ключ. Значит, она уже пыталась открыть. И поняла, что замок другой.
Я подошла к двери.
— Кто там?
— Алина, открывай немедленно! У меня ключ не подходит! Вы что, замок сломали?
Я открыла. Тамара Павловна стояла на пороге, нагруженная пакетами с какой-то едой, которую мы не просили. Лицо её выражало смесь недоумения и закипающей ярости.
— Здравствуй, Тамара Павловна. Замок не сломался. Мы его поменяли.
— Зачем? — она шагнула внутрь, по-хозяйски ставя пакеты на пол. — Дай мне новый дубликат, я этот выброшу.
— Нет.
Это короткое слово повисло в воздухе, тяжелое, как кирпич.
— Что значит «нет»? — она рассмеялась, но смех был нервным. — Ты шутишь? Мне нужно цветы поливать, когда вас нет. Кота кормить.
— У нас нет кота, Тамара Павловна. А цветы я поливаю сама.
— Ты… ты меня выгоняешь? Из квартиры, за которую я платила?
Началось. Манипуляция деньгами.
— Вы помогли нам с взносом. Мы вам очень благодарны. Но живем здесь мы. И у нас должна быть личная жизнь.
— Личная жизнь! — взвизгнула она. — От матери личная жизнь? Да я Олегу сейчас позвоню!
Она набрала Олега. Я слышала, как она кричала в трубку, что я её унизила, что выставила за порог, как собаку, что у неё «сердце прихватило» прямо у лифта.
Через полчаса примчался Олег. Бледный, перепуганный. Тамара Павловна сидела на кухне, картинно держась за левую сторону груди, и пила мою валерьянку.
— Алин, ты что творишь? — прошептал муж, заходя в спальню, где я пряталась от этого театра. — Маме плохо. Дай ей ключи. Просто дай, чтобы она успокоилась. Мы потом разберемся.
— Если я дам ей ключи сейчас, Олег, я могу сразу собирать вещи. Потому что это будет значить, что меня здесь нет. Есть ты и твоя мама.
Олег посмотрел на меня так, будто впервые увидел. Он разрывался. Я видела, как ему больно. Но мне было больнее.
Часть 3. Тайная комната
Ключи мы ей не дали. Олег как-то уговорил её уйти, пообещав, что мы «обсудим это на семейном ужине». Но Тамара Павловна не была бы собой, если бы приняла поражение.
Война перешла в партизанскую фазу. Она перестала звонить мне. Она звонила только Олегу. Жаловалась на здоровье, на одиночество, на то, что «невестка настроила сына против матери». Олег приходил домой чернее тучи. Наше уютное гнездышко превращалось в поле минных заграждений, где любое слово могло вызвать взрыв.
Прошла неделя. В один из дней я вернулась домой и почувствовала запах. Едва уловимый, сладковато-пудровый. «Красная Москва».
Я прошла в спальню. Вроде бы всё на местах. Покрывало лежит ровно. Но я — логопед, я замечаю детали. Тюбик крема на тумбочке стоял этикеткой не ко мне. Я всегда ставлю «лицом». А он был повернут.
Я открыла ящик комода, где лежало белье. Всё было переложено. Аккуратно, стопочка к стопочке, по цветам. Не так, как у меня.
Меня затрясло. Она была здесь. Но как? Замок же новый!
И тут меня осенило. Олег.
Вечером я не стала кричать. Я просто положила тюбик крема на стол перед мужем, когда он ел ужин.
— Ты дал ей дубликат?
Олег поперхнулся. Он не умеет врать. Уши стали пунцовыми.
— Алин… Она просила. Она плакала. Сказала, что просто хочет иметь возможность прийти, если вдруг авария, потоп… Она обещала не приходить без звонка!
— И она пришла сегодня. Пока нас не было. И рылась в моем белье.
— Да не рылась она! Может, просто порядок навела…
— Олег, это трусы! Мои трусы! Какого черта твоя мать наводит порядок в моих трусах?!
Я побежала в другую комнату, к своему столу. Там лежал мой личный дневник. Обычная тетрадь, куда я записывала мысли, планы, страхи. Я хранила её под стопкой книг по логопедии.
Тетрадь лежала сверху.
Я открыла её. На странице, где я писала о том, как устала от её контроля, красной ручкой было подчеркнуто слово «тиран». И на полях стоял знак вопроса.
Меня словно ударили под дых. Это было не просто вторжение. Это было изнасилование души. Она читала. Она всё читала.
Часть 4. Цена свободы
В ту ночь я не спала. Я сидела на кухне с калькулятором и выписками из банка. Олег спал в гостиной — я выгнала его, сказав, что не могу сейчас видеть человека, который предал моё доверие ради маминого спокойствия.
Утром, когда он зашел на кухню, помятый и виноватый, я положила перед ним лист бумаги.
— Вот расчеты.
— Какие расчеты? — он потер глаза.
— Того, сколько мы должны твоей маме. Полтора миллиона — первоначальный взнос. Плюс инфляция за три года. Допустим, два миллиона.
— Алин, ты чего? Мы не можем вернуть ей два миллиона сейчас. У нас нет таких денег.
— Мы возьмем кредит. Потребительский. Продадим твою машину, купим попроще. Я возьму дополнительные часы в центре, буду работать по выходным.
— Ты с ума сошла? — Олег окончательно проснулся. — Залезать в кабалу, продавать машину… Ради чего? Из-за ссоры?
— Это не ссора, Олег. Это выкуп. Выкуп нашей семьи из заложников. Пока мы должны ей деньги, она считает, что купила права на нашу жизнь. На то, чтобы рыться в моем белье, читать мой дневник и указывать, как нам жить. Я больше так не могу. Или мы отдаем долг и ставим жесткие границы, или…
Я замолчала. Страшные слова застряли в горле.
— Или что? — тихо спросил он.
— Или я уйду. Я люблю тебя, Олег. Но я не могу быть третьей лишней в твоем браке с мамой.
Олег молчал долго. За окном серый город просыпался, гудели машины, где-то плакал ребенок.
— Она не возьмет деньги, — наконец сказал он. — Для неё это будет оскорблением.
— А для меня оскорбление — находить её пометки в своем дневнике. Мы не будем спрашивать, возьмет или нет. Мы переведем их на её счет. Официально. Через нотариуса оформим возврат займа, если понадобится.
В его глазах я увидела страх. Страх перед матерью. Но ещё я увидела там уважение. Впервые за долгое время он смотрел на меня не как на удобную жену, а как на силу, с которой придется считаться.
Часть 5. Удар ниже пояса
Мы начали действовать. Олег выставил машину на продажу. Я договорилась с начальством о дополнительной нагрузке. Мы подали заявки на кредит.
Конечно, в таком маленьком семейном мире ничего не утаишь. Тамара Павловна узнала.
Она не пришла скандалить. Она поступила хитрее.
В субботу был юбилей у тети Олега. Собралась вся родня: дяди, тети, кузены. Мы не могли не пойти.
Застолье было в разгаре. Тосты, салаты, смех. Тамара Павловна сидела во главе стола, величественная, в новом платье. Она улыбалась всем, кроме меня.
Когда слово дали ей, она встала, подняла бокал с вином и сказала:
— Я хочу выпить за моих детей. За Олега и Алиночку. Которые решили, что материнская любовь измеряется деньгами.
За столом повисла тишина. Вилки звякнули о тарелки.
— Представляете, — продолжила она, и голос её задрожал, — они решили вернуть мне деньги за квартиру. Продают машину, лезут в долги. Будто я ростовщик какой-то. Будто я не мать, которая последнее отдала, чтобы у сыночка был свой угол. А теперь мне, оказывается, выставляют счет, чтобы я не смела порог переступить. Брезгуют мной.
Она заплакала. Искренне, горько. Тетки зашушукались, бросая на меня испепеляющие взгляды.
— Как же так, Олег? — подал голос дядя Вася. — Мать для тебя всё, а ты… Подкаблучник.
— Алиночка, ну нельзя же так, — запричитала тетя Света. — Она же старый человек, ей внимание нужно, а вы деньгами швыряетесь.
Я сидела, чувствуя, как краска заливает лицо. Я хотела провалиться сквозь землю. Олег сидел рядом, сжав челюсти так, что ходили желваки. Он мог бы сейчас промолчать. Мог бы попытаться оправдаться.
Но он встал.
— Мама, хватит, — сказал он громко.
— Что хватит? — она убрала платок от лица. Глаза её были сухими и злыми.
— Хватит устраивать спектакль. Мы возвращаем деньги не потому, что не любим тебя. А потому что ты использовала эти деньги как поводок. Ты читала дневник Алины. Ты приходила без спроса. Ты не уважаешь нас.
— Я мать! Я имею право знать, чем живет мой сын!
— Ты имеешь право быть гостем. Любимым, желанным, но гостем. А не хозяйкой.
Он взял меня за руку.
— Пойдем, Алина.
Мы ушли под осуждающий гул родственников. В спину нам летело: «Неблагодарные!», «Пожалеете!». Но когда мы вышли на морозный воздух, Олег сжал мою руку крепче.
— Прости меня, — сказал он. — Я должен был сказать это раньше.
Казалось, это победа. Но мы рано радовались.
Часть 6. Пустота
На следующий день Тамара Павловна попала в больницу. Гипертонический криз. Настоящий, не выдуманный.
Родственники оборвали нам телефоны. «Довели мать!», «Убийцы!».
Олег почернел от вины. Он целыми днями пропадал в больнице. Я понимала его. Это мама. Какой бы она ни была, если с ней что-то случится, он никогда себе не простит. И мне не простит.
Я осталась одна в нашей квартире. Теперь она казалась мне ледяной пещерой. Я добилась своего — границы были очерчены, но цена оказалась непомерной.
Вечером Олег вернулся из больницы. Он не смотрел на меня.
— Врач сказал, нужен покой. Любой стресс может стать последним.
— Как она?
— Слабая. Плачет. Говорит, что никому не нужна.
Он сел за стол и закрыл лицо руками.
— Алин, я не могу. Я не могу отдать ей деньги сейчас. Это её добьет. Она решит, что мы откупаемся перед смертью.
— И что ты предлагаешь? — я почувствовала, как внутри всё холодеет.
— Давай повременим. Вернем ключи. Пусть приходит. Пусть делает что хочет. Лишь бы жила.
Я смотрела на него и понимала: мы вернулись к началу. Только теперь всё хуже. Теперь между нами чувство вины размером с Эверест.
— Олег, если мы сейчас сдадимся, мы уже никогда не выберемся. Она будет использовать свою болезнь как новый рычаг. Это бесконечный круг.
— Это моя мать! — заорал он, впервые повысив на меня голос. — Ты понимаешь?! Она может умереть! А ты думаешь о своих принципах и о переложенных трусах!
Я молча встала и пошла в спальню. Достала чемодан.
— Ты куда? — он стоял в дверях, растерянный, испуганный вспышкой собственного гнева.
— К маме. На пару дней. Тебе нужно побыть одному. И мне тоже.
Я ушла в ночь, в снегопад. Я не знала, вернусь ли. Мне казалось, что наша семья только что умерла, раздавленная чувством долга и манипуляциями.
Часть 7. Зеркало одиночества
Я прожила у мамы три дня. Олег звонил, я не брала трубку. Мне нужно было понять, готова ли я бороться дальше или проще отпустить его в это болото созависимости.
На четвертый день я решила: я люблю его. И я не отдам его без последнего боя. Но воевать надо не с ним.
Я поехала не домой. Я поехала к Тамаре Павловне. Её уже выписали.
Я стояла перед её дверью, той самой старой, обитой дермантином дверью из моего прошлого, когда мы только начинали встречаться. Позвонила.
Она открыла не сразу. Выглядела она действительно плохо: осунувшаяся, без укладки, в старом халате. Увидев меня, она хотела захлопнуть дверь.
— Тамара Павловна, нам надо поговорить. Без Олега.
Она помедлила, но впустила.
В квартире пахло лекарствами и старостью. Везде — на стенах, на полках, на телевизоре — были фотографии Олега. Олег в садике, Олег в школе, Олег в армии, Олег на свадьбе (меня на фото почти не видно, я обрезана рамкой).
Это был не дом. Это был алтарь. Храм поклонения единственному мужчине в её жизни.
Я прошла на кухню. Она села напротив, сжав губы.
— Пришла добить?
— Нет. Пришла спросить. Тамара Павловна, чего вы боитесь?
— Я? Ничего.
— Вы боитесь, что если перестанете быть полезной, если перестанете контролировать каждый шаг, то он забудет о вас? Что вы станете ненужной?
Она вздрогнула. Маска железной леди треснула.
— Он мужчина, — глухо сказала она. — Мужчины уходят. Отец его ушел к молодой, когда Олежке было десять. Я всю жизнь положила, чтобы он вырос человеком. Я отказалась от личной жизни. Я работала на трех работах. А теперь приходишь ты и забираешь его.
— Я не забираю его. Я его жена. А вы — мама. Это разные роли. Мы не конкуренты.
— Пока я держу руку на пульсе, он рядом. Если я отпущу… он уйдет. Как отец.
— Он не отец. Он любит вас. Но вы душите его этой любовью. Вы заставляете его выбирать между вами и мной. И однажды он выберет. И этот выбор убьет его, кого бы он ни выбрал.
Она молчала. По щеке покатилась слеза. Она вдруг стала маленькой и беззащитной. Не монстром, а просто одинокой, испуганной женщиной, для которой сын — это единственный свет в окошке.
— Мы вернем вам деньги, Тамара Павловна, — мягко сказала я. — Не чтобы откупиться. А чтобы вы были спокойны: у вас есть средства. Вы сможете поехать в санаторий, заняться здоровьем. Жить для себя. А к нам вы будете приходить. В гости. На пироги. По воскресеньям, но после обеда. И мы будем рады вам. Искренне рады. Не потому что должны, а потому что соскучились.
Я достала из сумки новый комплект ключей.
— Это от нашей квартиры. Возьмите.
Она посмотрела на ключи, потом на меня.
— Я думала, ты пришла их отобрать окончательно.
— Я пришла отдать их вам. Но с условием. Вы никогда не воспользуетесь ими без звонка. Это тест на доверие. Если вы нарушите его хоть раз — я сменю замок, и больше дубликатов не будет. Никогда. Решайте.
Она долго смотрела на блестящий металл. Потом накрыла мою руку своей. Её ладонь была холодной и сухой.
Часть 8. Свет в конце коридора
Прошло полгода.
Зима сменилась весной. Снег сошел, обнажив серый асфальт, который быстро высох под майским солнцем.
Мы с Олегом выплатили Тамаре Павловне первую часть долга. Продали машину, взяли небольшой кредит, но не кабальный. Она сначала отказывалась брать деньги, но я настояла. Мы оформили это как помощь ей на ремонт дачи. Это сохранило ей лицо, а нам дало свободу.
Ключи лежат у неё в серванте. Я знаю это, потому что видела их там, когда мы были в гостях. Она ими не воспользовалась ни разу.
Олег изменился. Он перестал дергаться от каждого телефонного звонка. Он повзрослел. Тот разговор в больнице (он потом признался, что тоже жестко поговорил с ней после выписки) и мой визит что-то сдвинули в нашей семейной системе.
Сегодня воскресенье. Десять утра. Мы только проснулись. Солнце бьет в окна.
Телефон Олега звякнул. Сообщение.
Он смотрит на экран и улыбается.
— Мама пишет. Спрашивает, можно ли зайти к чаю часа в четыре? Испекла какой-то пирог с ревенем.
Он смотрит на меня вопросительно. Теперь он всегда спрашивает.
Я потягиваюсь и улыбаюсь в ответ.
— Пиши, что ждем. И пусть захватит рецепт.
Я иду на кухню ставить чайник. Мой дом — это моя крепость. Но теперь подъемный мост опускается только для друзей.
Я смотрю на свое отражение в окне. Там больше нет испуганной девочки, сжимающей ключи до боли в пальцах. Там стоит женщина, которая сумела отстоять свои границы, не разрушив семью. Это была горькая победа, смешанная со слезами и валерьянкой, но сейчас, вдыхая запах весны, я понимаю: оно того стоило.
Мир не идеален. Тамара Павловна всё ещё иногда ворчит, что я не так глажу рубашки, а Олег иногда слишком долго висит на телефоне, слушая её истории про давление. Но ключи от моей жизни теперь в моих руках. И я никому их больше не отдам.
— Мама, она не на улице. Она уехала к своему… — я запнулась, подбирая слово поприличнее, — к своему сожителю. Или к подруге. У неё в телефоне переписка, они в Турцию собираются.
В трубке повисла тишина. Тяжелая, ватная тишина, в которой я слышала тяжелое дыхание мамы. Я ожидала взрыва возмущения. Ожидала, что сейчас мама ахнет: «Как в Турцию? На ворованные деньги?!»
— Оль, — голос мамы стал вдруг тихим и каким-то вкрадчивым. — Ну какая Турция? Девочка просто мечтает. Ты же знаешь Ларку, она вечно в облаках витает. А деньги… Ну, может, и правда на кредиты. Ты не руби с плеча.
— Мама, — я старалась говорить медленно, чтобы не сорваться на крик. — Я держу в руках её телефон. Я вижу чек. Сто пятьдесят тысяч на последний айфон. И бронь отеля. Она украла мои накопления не от голода. Она украла их, чтобы шикануть.
— Не смей называть сестру воровкой! — вдруг жестко, с металлическими нотками, отрезала мама. — Взяла у своей — не украла. Это семейное дело. Вернет она тебе, никуда не денется. А вот то, что ты родную кровь ночью выгнала, как собаку, — это, Оля, грех. У тебя сердца нет. Сухарь ты. Потому и одна.
Она бросила трубку.
Я стояла посреди кухни, и короткие гудки били по ушам, как пощечины. «Сухарь». «У тебя сердца нет».
Значит, так.
Я подошла к раковине, налила стакан воды и залпом выпила. Зуб снова заныл — тупая, пульсирующая боль под десной, напоминающая о том, что операция, на которую я копила, теперь откладывается на неопределенный срок.
Они даже не отрицали факт кражи. Для них проблема была не в том, что Лариса залезла в мой карман, а в том, что я посмела возмутиться. В их системе координат я была ресурсом. Бесперебойным источником благ, у которого нет права на «нет».
Я посмотрела на телефон Ларисы. Он снова пискнул.
«Мамуль: Не переживай, я ей всё высказала. Она сейчас остынет, попсихует и успокоится. Приезжай ко мне, я пирогов испекла. А телефон завтра заберешь, никуда она не денется».
Вот оно как. «Попсихует и успокоится». Это был их план. Отработанная годами схема. Лариса творит дичь, я возмущаюсь, мама давит на жалость и совесть, я сдаюсь, мы пьем чай и делаем вид, что всё нормально.
Только в этот раз цена «нормально» была — полмиллиона. И моё здоровье.
Я не спала всю ночь. Ворочалась, чувствуя, как злость внутри переплавляется в холодную, злую решимость. Утром я встала по будильнику, привычно собралась на работу. Костюм, легкий макияж, укладка. В зеркале на меня смотрела уставшая женщина с темными кругами под глазами, но с жесткой складкой у губ. Главный бухгалтер крупной торговой фирмы не имеет права выглядеть жалкой.
На работе я погрузилась в цифры. Дебет, кредит, сальдо. Цифры я любила. Они не лгали, не манипулировали и не просили «войти в положение». В обед я вышла из офиса и направилась не в столовую, а в сторону маминого дома. Он был всего в двух кварталах, в старой тихой «хрущевке».
В сумке лежал телефон Ларисы. Я знала, что сестра там. Она сейчас наверняка спит до обеда, пока мама на кухне жарит ей котлеты, жалея «бедную девочку».
Я открыла дверь своим ключом. Запах жареного лука и валерьянки ударил в нос — запах моего детства, запах вечной тревоги и удушающей заботы.
— Ой, Оля? — Мама выглянула из кухни в застиранном халате. Лицо у неё было заплаканное, страдальческое. — Я думала, ты на работе.
— Обеденный перерыв, — сухо бросила я, не разуваясь. — Лариса где?
— Спит она, — мама встала в дверном проеме, раскинув руки, словно защищая птенца от коршуна. — Не трогай её. Ей и так плохо. Всю ночь проплакала.
— Проплакала? — я усмехнулась. — Потому что не успела потратить остаток денег?
Я прошла мимо матери, слегка отодвинув её плечом. Впервые в жизни я не почувствовала вины за эту грубость. В зале, на старом раскладном диване, укутавшись в одеяло, лежала Лариса. Рядом на табуретке стояла тарелка с недоеденными оладьями и чашка чая.
Она открыла глаза, увидела меня и тут же натянула одеяло до подбородка.
— Чего тебе? — буркнула она.
— Телефон принесла, — я достала айфон и положила его на стол. — И поговорить.
Мама семенила следом, прижимая руки к груди.
— Оля, давай не будем скандалить. Давай сядем, чаю попьем…
— Не будем пить чай, — отрезала я. — Лариса, слушай внимательно. У тебя есть три дня.
Сестра села на диване, поправила растрепанные волосы. В её взгляде появилась настороженность. Она ожидала криков, упреков, того самого «психования», о котором писала мама. Но мой ледяной тон её пугал.
— На что три дня?
— Чтобы вернуть деньги. Четыреста пятьдесят тысяч. Или вернуть то, что ты на них купила, сдать билеты, а остальное найти. Займи, возьми кредит — настоящий, а не выдуманный. Мне всё равно.
Лариса фыркнула, нервно хихикнув:
— Ты больная? Где я тебе за три дня столько найду? Телефон уже распечатан, его за полную цену не возьмут. Билеты невозвратные. Оль, ну случилось и случилось. Я же сказала — буду отдавать частями!
— Пять тысяч в месяц меня не устраивает, — я говорила четко, как на совещании у директора. — Если через три дня денег не будет, я иду в полицию.
В комнате повисла тишина. Даже тиканье старых часов на стене показалось грохотом.
Лариса побледнела. Мама охнула и осела на стул.
— В полицию? — прошептала мама. — На родную сестру? Заявление?
— Именно. Кража в крупном размере. Статья 158 УК РФ. До шести лет, Лариса. Учитывая, что ты знала, где лежат деньги, и взяла их без спроса — это кража.
— Ты не сделаешь этого! — взвизгнула Лариса. — Мам, скажи ей! Она блефует!
— Оля, побойся Бога! — запричитала мама, хватаясь за сердце. — Посадить сестру? Из-за бумажек? Да я тебя прокляну! Да как же так можно, мы же одна семья! Я же вас растила, я же…
— Семья? — перебила я. — Семья, мама, это когда поддерживают друг друга. А не когда один паразитирует на другом. Лариса украла у меня здоровье. Ты, мама, это покрываешь. Это не семья. Это ОПГ.
— Дура! — крикнула Лариса, вскакивая. — Да кому ты нужна со своими деньгами? Старая дева! Завидуешь просто, что я жить умею, а ты только копить! Ну и пиши заявление! Пусть меня посадят! Тебе же стыдно будет перед людьми! Главбух, а сестру засудила!
Она била по самому больному. Страх осуждения. «Что люди скажут». Этот страх всегда держал меня в узде. Но сейчас, глядя на её перекошенное злобой лицо, я поняла: мне плевать на людей.
— Мне не будет стыдно, — сказала я. — Мне будет спокойно. Три дня, Лариса.
Я развернулась и пошла к выходу. Спиной я чувствовала их ненависть. Она была почти осязаемой, липкой.
— Если напишешь заявление, — крикнула мне в спину мама, и голос её вдруг стал совершенно здоровым, без всякой дрожи, — забудь дорогу в этот дом. У меня больше нет дочери Ольги.
Я замерла в дверях. Сердце кольнуло, но как-то тупо, отдаленно.
— Хорошо, — сказала я, не оборачиваясь. — Учту.
Я вышла в подъезд, спустилась по лестнице, глотая воздух. Руки дрожали. Я только что сожгла мосты. Я осталась одна.
Но мне нужен был рычаг. Я понимала, что полиция — это крайняя мера, и дело может затянуться, а деньги нужны сейчас. К тому же, мама права в одном: доказать кражу наличных сложно, если Лариса пойдет в отказ и скажет, что я сама ей дала. Слово против слова.
Мне нужно было что-то железобетонное. Гарантия.
Вечером, сидя дома, я перебирала документы в папке. Квартира, паспорт, СНИЛС, старые страховки… Мой взгляд упал на пожелтевший лист бумаги.
Свидетельство о праве на наследство. Дача.
Наш старый участок с домиком в черте города. Мы с Ларисой владели им в равных долях после смерти папы. Но ездила туда только я. Я сажала цветы, я платила взносы в СНТ, я два года назад перекрыла крышу за свой счет. Лариса там появлялась только на шашлыки с друзьями, оставляя после себя горы мусора.
Участок этот за последние годы сильно подорожал — город подступал вплотную.
«Полдома», — подумала я. — «Её доля стоит как раз около полумиллиона, если продать быстро».
Это был выход. Я заставлю её переписать долю на меня в обмен на прощение долга. Это справедливо. Я получу актив, она — свободу от уголовки.
Я уже потянулась к телефону, чтобы позвонить знакомому юристу и узнать, как быстро можно оформить дарственную, как вдруг экран загорелся от входящего сообщения.
Это был номер председателя нашего садового товарищества, Ивана Петровича.
«Ольга Николаевна, добрый вечер. Извините, что поздно. Тут люди приехали, замерщики какие-то. Говорят, от вашей сестры. Ходят по участку, меряют сотки. Она что, продавать надумала? Вы бы предупредили, у нас соседи хотели выкупить…»
Телефон выпал у меня из рук.
Замерщики.
Лариса не просто украла деньги. Она уже запустила процесс продажи своей доли. Или...
Меня прошиб холодный пот. Документы на дачу — оригинал свидетельства Ларисы — хранились у мамы.
Я схватила телефон и набрала Ивана Петровича.
— Иван Петрович, какие замерщики? Кто такие?
— Да мутные какие-то, — голос председателя звучал встревоженно. — Говорят, «Срочный выкуп недвижимости». Лариса, говорят, задаток уже взяла. Под расписку. Обещала завтра документы привезти.
Задаток.
Пазл сложился.
Айфон и Турция — это было только начало. Ей не хватило украденных у меня денег. Или она решила гулять по-крупному. Она продавала свою долю «черным риелторам» или перекупщикам за копейки, чтобы получить быстрый кэш.
А это значило одно: через неделю на моих шести сотках, рядом с моими пионами и беседкой, которую строил папа, поселятся чужие люди. Или, что хуже, профессиональные соседи, которые выживут меня оттуда, чтобы забрать весь участок за бесценок.
Лариса не просто ограбила меня. Она решила уничтожить наше родовое гнездо.
И мама знала. Она не могла не знать, если Лариса взяла документы.
В этот момент я поняла, что три дня — это слишком много. У меня не было трех дней. У меня была всего одна ночь, чтобы остановить катастрофу.