Я смотрела на его руки. Они дрожали. Совсем чуть-чуть, едва заметно — вилка звякнула о край тарелки с фарфоровым стуком, который в тишине нашей кухни прозвучал как выстрел. Сергей всегда ел аккуратно, по-инженерному точно, но сегодня он просто замер.
На столе остывало его любимое мясо по-французски. Я готовила его три часа, выбирала самую свежую вырезку на рынке, чтобы этот вечер стал началом нашей новой, счастливой жизни. В духовке доходил вишневый пирог. За окном шумел осенний город, куда-то спешили машины, люди бежали на работу, с работы, в этой вечной крысиной гонке… А мы теперь были свободны. Я была уверена, что дарю ему свободу.
— Таня, — его голос был глухим, словно чужим. — Повтори, что ты сказала.
Я улыбнулась, накрыла его холодную ладонь своей, тёплой. Почему он не понимает? Я же спасаю его. Я видела его кардиограмму, которую он прятал в ящике стола. Я видела, как он глотает таблетки, думая, что я сплю.
— Я позвонила Виктору Петровичу, Сережа. Твоему начальнику, — повторила я мягко, но твердо, как говорят с капризным ребенком. — И сказала, что ты увольняешься. Семья важнее. Мы заслужили покой.
Я ждала вздоха облегчения. Ждала, что морщины на его лбу разгладятся. Но Сергей медленно положил вилку. В его глазах, обычно таких добрых и уступчивых, я увидела что-то, от чего у меня внутри всё сжалось. Это была не радость. Это была пустота.
— Ты… позвонила? — переспросил он, не мигая.
— Да. Сказала, что у тебя предынфарктное состояние. Что врачи запретили нагрузки. Он всё понял, Сережа. Приказ уже подписан.
В этот момент я еще не знала, что собственноручно, из лучших побуждений, только что подписала приговор нашему браку.
ЧАСТЬ 1. ТИШИНА ГРОМЧЕ КРИКА
Сергей не закричал. За тридцать лет брака я видела его разным: усталым, раздраженным, веселым, но никогда — таким. Он медленно отодвинул стул. Ножки царапнули по ламинату с противным визгом, от которого у меня мурашки побежали по спине.
— Сережа, ну куда ты? Мясо остынет, — я попыталась сохранить лёгкость тона, хотя сердце уже колотилось где-то в горле. — Давай обсудим. Мы же мечтали… Помнишь, ты говорил, что хочешь построить беседку на даче?
Он прошел мимо меня, будто я была мебелью. Прозрачной, невидимой мебелью. В коридоре зашуршала куртка. Он искал телефон. Я знала, что он будет делать, и заранее подготовилась.
— Виктор Петрович не возьмет трубку, — сказала я, выходя следом и вытирая руки о передник. — Он сейчас на совещании, а потом улетает в Москву. Я специально выбрала время. Сереж, ну послушай меня!
Он нажал кнопку вызова. Гудки шли громко, на всю прихожую.
«Абонент временно недоступен…»
Сергей опустил руку с телефоном. Он стоял спиной ко мне, глядя в свое отражение в зеркале шкафа-купе. Седой, но еще крепкий мужчина в домашней рубашке. Мой мужчина. Которого я обязана сберечь, даже если он будет сопротивляться. Разве он не понимает, что на том заводе из него выжали все соки? В 56 лет нельзя работать по двенадцать часов!
— Ты соврала про инфаркт? — спросил он тихо. Не оборачиваясь.
— Я преувеличила риски, — поправила я. — Ты видел себя в зеркало? Серые круги под глазами. Давление скачет. Если бы я не вмешалась, тебя бы вынесли оттуда вперед ногами через год. Ты мне живой нужен!
Он наконец повернулся. Лицо было спокойным, пугающе спокойным.
— Ты не имела права. Это моя работа. Моя жизнь.
— Это наша жизнь! — воскликнула я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы обиды. Почему я должна оправдываться за заботу? — Я жена тебе или кто? Я вижу, как ты приходишь и падаешь. Я вижу, как ты держишься за сердце. Я всё решила, Сережа. Нам хватит сбережений, пенсия на носу, дачу утеплим… Мы наконец-то поживем для себя!
— Для себя? — он горько усмехнулся. — Или для тебя, Тань?
Эта фраза хлестнула меня. Я задохнулась от возмущения.
— Как у тебя язык поворачивается? Я же…
— Я поеду к нему завтра, — перебил он. — Я всё объясню. Скажу, что ты… что произошло недоразумение.
— Не выйдет, — я сложила руки на груди. Теперь нужно было проявить твердость. — Виктор Петрович сказал мне: «Татьяна Ивановна, я не враг своему лучшему инженеру. Если здоровье швах — пусть отдыхает. Рисковать человеком я не буду, подсудное дело». Он уже нашел кого-то на твое место, Сережа. Из молодых. Вроде того стажера, Костика.
При упоминании Костика лицо Сергея дернулось. Я знала, куда бить. Он боялся, что его подсидят, но теперь это уже случилось. И, по моему плану, это должно было заставить его смириться. Принять неизбежное.
Он молча разулся — он даже не заметил, что стоял в одном ботинке — и пошел в спальню. Дверь закрылась. Щелкнул замок.
Я осталась одна в коридоре. Запах сгоревшего мяса по-французски пополз из кухни. Я забыла выключить духовку.
Весь вечер я просидела перед телевизором, не видя экрана. Я ждала, что он выйдет. Что проголодается. Что мы сядем, нальем чаю, и я объясню ему план нашей будущей прекрасной осени. Грибы, прогулки, никаких отчетов, никаких звонков в выходные.
Но дверь спальни не открылась.
Ночью я легла в гостиной на диване. Мне было неудобно, подушка пахла пылью, но гордость не позволяла постучаться к нему. «Он перебесится, — думала я, глядя в потолок, освещенный фарами проезжающих машин. — Мужчины как дети. Им страшно менять уклад. Завтра он проснется, поймет, что не надо никуда бежать, выспится… И скажет спасибо».
Утром я проснулась от странного звука. Шуршание. Щелчки застежек.
Я вскочила, накинула халат и выбежала в коридор. Сергей стоял у двери, полностью одетый. Костюм, галстук. Портфель в руке.
— Ты куда? — я опешила. — Сережа, тебе некуда идти. Ты уволен.
Он посмотрел на меня. Взгляд был, как у доктора, который смотрит на неизлечимого пациента. С сочувствием, но без надежды.
— Я иду гулять, Таня. Просто гулять. Потому что находиться в этих стенах с тобой я сейчас не могу.
— Не глупи! Завтрак готов, — я попыталась взять его за рукав, привычным жестом стряхнуть несуществующую пылинку с лацкана.
Он отдернул руку. Резко. Будто я была раскаленным утюгом.
— Не трогай меня.
Дверь хлопнула.
Я осталась стоять в тишине. В этот момент я впервые почувствовала холодок страха. Не за его здоровье. А за то, что, кажется, я сломала что-то, что починить будет сложнее, чем розетку на даче.
Но я быстро взяла себя в руки. «Ничего, — успокоила я себя, идя на кухню ставить чайник. — У него сейчас стресс. Это синдром отмены. Как у курильщиков. Надо просто переждать. А пока он гуляет, я начну собирать вещи на дачу. Там, на природе, он быстро отойдет».
Я достала большие клетчатые сумки. Я была уверена: я права. Семья — это когда один берет ответственность за другого, если тот ослеп от своих амбиций.
Через три часа он вернулся. Я не спрашивала, где он был. Он молча прошел в комнату, снял галстук и бросил его на кресло. Вид у него был такой, будто он постарел за это утро лет на десять.
— Виктора нет в городе, — сказал он, глядя в стену. — Охрана не пустила. Пропуск заблокирован.
Мне стало его жаль. Искренне жаль. Но в то же время я почувствовала укол торжества: значит, назад дороги нет. Теперь только вперед, по моему сценарию.
— Вот видишь, — мягко сказала я. — Это знак, Сережа. Всё, страница перевернута. Поедем на дачу? Воздухом подышим. Я уже рассаду цветов посмотрела на осень…
Он медленно перевел взгляд на меня.
— На дачу? — переспросил он безжизненно. — Хорошо. Поехали на дачу. Всё равно теперь… всё равно.
Я мысленно похлопала себя по плечу. Победа. Пусть горькая, пусть через обиду, но я вырвала его из лап завода. Теперь всё будет по-моему. Мы будем гулять, пить чай с травами, и он снова станет моим — полностью, без остатка.
Я не знала тогда, что везу его не в рай. Я везла его в клетку, прутья которой он уже начал расшатывать, пока я паковала его свитеры.
Мы ехали молча. Два часа дороги, сто двадцать километров тишины. Раньше, когда мы выбирались на дачу по выходным, в машине всегда играло «Ретро FM», мы обсуждали рассаду, сплетничали о соседях, спорили, стоит ли покупать навоз у местного фермера. Сейчас в салоне висела такая густая тишина, что звук работающих «дворников» казался скрежетом ножа по стеклу.
Сергей вёл машину механически. Он смотрел только вперёд, на мокрую трассу. Его профиль казался высеченным из камня. Я несколько раз порывалась включить радио, просто чтобы разбить этот вакуум, но рука замирала на полпути. Я боялась. Боялась, что любое движение спровоцирует взрыв. Но взрыва не было. Был штиль. Мёртвый штиль.
— Вот мы и дома, — бодро сказала я, когда колёса зашуршали по гравию у наших ворот.
Наш дачный домик, обшитый жёлтым сайдингом, стоял мокрый и, казалось, нахмуренный. Осень вступала в права. В огороде чернели перекопанные грядки, старая яблоня роняла последние пожухлые листья.
Сергей заглушил мотор. Вышел. Не дожидаясь меня, открыл багажник, вытащил сумки. Ни слова упрёка. Никакого «зачем мы набрали столько барахла». Он просто понёс их в дом, как грузчик, которому заплатили за работу, но забыли сказать «спасибо».
Я смотрела ему в спину и уговаривала себя: «Всё правильно. Сейчас он вдохнёт этот воздух, растопит печь, и городская гарь выйдет из его лёгких. Ему просто нужно время».
Первые три дня прошли в странном, липком ритме. Я решила, что хаос — враг выздоровления. Чтобы Сергей не скучал по своему заводскому расписанию, я создала ему новое.
Утром, пока он ещё спал (я давала ему отоспаться до девяти, не позже, чтобы не сбивать режим), я вешала на холодильник листок с планом. Я писала крупно, маркером:
- Завтрак (овсянка на воде, без сахара).
- Измерение давления.
- Прогулка до озера (минимум 3 км).
- Обед.
- Дневной сон/чтение.
- Хозяйственные работы (починка крыльца).
Я гордилась этим списком. Мне казалось, я структурирую его пустоту.
Сергей выходил на кухню, щурился от света. Он читал листок. Не спорил. Не спрашивал: «Тань, а может, я хочу яичницу с беконом?». Он молча садился за стол и ел пресную овсянку. Ложка за ложкой. Равнодушно, как топливо.
— Как спалось? — спрашивала я, подливая ему травяной чай.
— Нормально.
— Давление мерил?
— Сейчас померю.
Он надевал манжету тонометра. Аппарат жужжал. Цифры были идеальными.
— Видишь! — я тыкала пальцем в экранчик. — Сто двадцать на восемьдесят. А на работе было сто пятьдесят! Я же говорила, тебе нужен покой.
Он смотрел на цифры пустыми глазами.
— Да. Ты говорила.
На четвёртый день я решила, что пора переходить к трудотерапии. Физический труд на свежем воздухе лечит любую депрессию. Так писали во всех журналах.
— Сереж, — позвала я его с крыльца. — Посмотри, веранда совсем покосилась. И виноград надо обрезать, а то зимой вымерзнет. Займёшься?
Он сидел в плетёном кресле, глядя на то, как дождь капает в бочку для полива. На коленях лежала книга — какой-то детектив, который я ему подсунула. Он не перевернул ни страницы за час.
При звуке моего голоса он вздрогнул. Встал.
— Хорошо. Где секатор?
Я наблюдала за ним из окна кухни. Он резал сухие лозы винограда. Движения были точными, резкими. Щёлк. Щёлк. Щёлк. В этом было что-то механическое. Он не любовался результатом, не отходил, чтобы оценить форму куста. Он просто уничтожал лишнее.
В какой-то момент секатор застрял в толстой ветке. Сергей дёрнул. Не поддаётся. Он дёрнул сильнее. Ветка пружинила. И тут я увидела вспышку.
Он с рыком, со звериным оскалом рванул ветку руками. Сухая древесина треснула с громким хрустом, разодрав ему ладонь до крови. Он отшвырнул обломок в сторону, словно это был ядовитый змей.
Я ахнула и бросилась на улицу.
— Ты что творишь?! С ума сошел?
Я схватила его руку. Кровь текла по пальцам, капала на пожухлую траву.
— Боже мой, заражение будет! Идём быстро обрабатывать!
Он смотрел на свою окровавленную ладонь с каким-то странным интересом. Будто это была не его рука.
— Не надо, Таня, — тихо сказал он. — Само заживёт.
— Какое «само»?! Ты диабетик, у тебя всё плохо заживает! Марш в дом!
Я тащила его в ванную, как нашкодившего школьника. Поливала перекисью, бинтовала. Мои руки тряслись, а его — нет. Он сидел на краю ванны, покорный и отстранённый.
— Зачем ты так рвал? — спросила я, завязывая узелок бинта. — Можно же было пилу взять.
— Я хотел почувствовать, — вдруг сказал он.
— Что почувствовать?
— Что я могу хоть что-то сломать.
Меня озноб пробрал от этих слов.
— Не говори глупостей. Ты просто устал. Выпей успокоительного.
Он послушно проглотил таблетку.
Вечер того дня был самым страшным. Мы сидели в гостиной. Телевизор показывал какой-то сериал про ментов, но звук был выключен. Сергей смотрел в тёмное окно.
Я пыталась вязать, но спицы выпадали из рук. Я чувствовала, что теряю контроль. Я привезла его сюда, чтобы спасти, чтобы мы стали ближе, но между нами росла стена толщиной в Великую Китайскую. Он был здесь, его тело сидело в кресле, он ел мою еду, пил мои таблетки, но сам он был где-то очень далеко. Там, где гудят турбины и чертят схемы.
— Может, в дурака сыграем? — жалко предложила я.
— Я спать хочу, — он встал. — Спокойной ночи.
Я осталась одна. Тишина дачного дома, обычно уютная, теперь давила на уши. Скрипели половицы. Ветер стучал веткой сирени в стекло. Мне захотелось заплакать, закричать, позвонить дочери в Питер и пожаловаться, что папа стал невыносим. Но я не могла. Я же сама это устроила. Я — автор этого сценария. Если я сейчас признаю поражение, значит, я зря разрушила его карьеру. Значит, я не спасительница, а вредительница. Нет. Надо терпеть. Он привыкнет. Человек ко всему привыкает.
Я легла спать заполночь. Сергей лежал спиной ко мне, на самом краю кровати, свернувшись калачиком. Он дышал ровно. Спит. Слава богу.
Проснулась я внезапно.
Было темно. Часы на тумбочке светились зелёным: 03:14.
Рядом было холодно.
Я пошарила рукой по простыне. Пусто.
Сердце ухнуло куда-то в желудок. В туалет вышел?
Я полежала минуту. Тишина. Ни звука спускаемой воды, ни шагов.
— Сережа? — позвала я шёпотом.
Никто не ответил.
Я встала, накинула халат. Ноги мёрзли на холодном полу. В доме было темно, только луна светила в окна призрачным светом.
Кухня — пусто. Гостиная — пусто. Входная дверь была не заперта. Холодок тянул по ногам.
Паника накрыла меня ледяной волной. Господи, куда он ушёл? В лес? К озеру? Топиться? А вдруг сердце прихватило, и он лежит где-нибудь под кустом?
— Сережа! — крикнула я, выбегая на крыльцо.
Темнота. Сырость.
И тут я увидела свет. Слабый, желтоватый луч пробивался сквозь щели старого сарая в углу участка. Там у нас была мастерская — верстак, куча ржавых инструментов, старые велосипеды. Сергей не заходил туда лет пять.
Я сбежала по ступенькам, едва не подвернув ногу в галошах, которые нацепила на босу ногу. Бежала по мокрой траве, молясь: «Только бы живой, только бы живой».
Дверь сарая была приоткрыта. Я рванула её на себя.
И замерла.
Внутри пахло пылью, маслом и старой стружкой. Под потолком горела тусклая «лампочка Ильича», покрытая паутиной.
Сергей стоял у верстака. Он был в пижамных штанах и накинутой на плечи старой телогрейке, которую мы использовали для огородных работ.
Он не топился. И не плакал.
Он рисовал.
Верстак был расчищен от хлама. На пыльной, грязной столешнице он куском мела (откуда он его взял? Наверное, из детских запасов внуков) чертил что-то огромное и сложное.
Вся поверхность стола была испещрена белыми линиями. Круги, стрелки, формулы, какие-то зубчатые передачи. Это было похоже на безумную карту звездного неба или разрез сложнейшего двигателя.
Сергей бормотал.
— Здесь допуск ноль-пять... нагрузка на вал критическая... если изменить угол атаки лопасти... да, Виктор, именно так мы обойдём перегрев...
Он говорил с невидимым собеседником. Его глаза горели лихорадочным блеском, которого я не видела уже неделю. Он был полностью поглощён процессом. Рука с мелом летала по столу, чертя уверенные, красивые линии.
— Сережа... — выдохнула я, стоя в дверях.
Он резко обернулся. На долю секунды я увидела в его глазах страх, смешанный с яростью — как у ребенка, которого застукали за запретным занятием, или как у учёного, которому помешали сделать открытие века.
Он прикрыл чертёж руками, словно защищая его от меня. Его пальцы были белыми от мела.
— Ты чего не спишь? — спросил он хрипло. Голос был совершенно нормальным, трезвым. Но ситуация была ненормальной.
— Что ты делаешь? — я сделала шаг вперёд, глядя на исчерченный стол. — Ты с кем разговаривал?
Он посмотрел на свои рисунки. Потом на меня. И улыбнулся. Это была кривая, страшная улыбка.
— Я работаю, Таня. Ты же хотела, чтобы я был занят? Я решаю проблему с вибрацией турбины. Виктор Петрович звонил... то есть, — он запнулся, потёр лоб грязной рукой, оставляя меловой след. — Я подумал, что если они не могут решить это без меня, я должен... хотя бы здесь.
— Какой Виктор Петрович? — прошептала я. — Сережа, ты уволен. У тебя нет доступа к чертежам. Это... это просто стол.
Он посмотрел на меня с такой глубокой тоской, что мне стало физически больно.
— Я знаю, что это стол, Таня. Я не сумасшедший. Просто... — он сжал кулак, и мел хрустнул, рассыпавшись в крошку. — Если я не буду решать задачи, мой мозг остановится. А если он остановится, остановится и сердце. Ты этого хочешь?
Я стояла в ночной рубашке, в галошах, посреди холодного сарая, и смотрела на нарисованный мелом двигатель. Я вдруг поняла, что моя борьба за его здоровье превратилась в войну с его сутью. Я отняла у него не работу. Я отняла у него способ дышать.
Но признать это сейчас — значило признать, что я чудовище.
— Пошли спать, — сказала я твёрдо, загоняя страх внутрь. — Ты перемёрзнешь. А завтра... завтра мы сотрём это. Стол нужен для рассады.
Он посмотрел на меня. Взгляд стал холодным и пустым, как то озеро, к которому я гоняла его гулять.
— Да, — сказал он. — Для рассады. Конечно.
Он взял тряпку. И одним широким, безжалостным движением стёр половину чертежа. Облако меловой пыли взметнулось в воздух.
— Идём, — сказал он.
Но я видела, что он не стёр чертёж в своей голове. И я поняла, что сегодня ночью он впервые солгал мне, притворяясь покорным. Он что-то задумал.
Утро после той ночи в сарае началось с обмана. Мы оба делали вид, что ничего не случилось. Я жарила оладьи, стараясь не греметь сковородкой. Сергей сидел за столом и тщательно, с маниакальным усердием оттирал руки влажной салфеткой. Мел въелся в трещинки кожи, в кутикулы, оставляя белые следы — как иней, который не тает.
— Чай или кофе? — спросила я бодро.
— Чай.
— С лимоном?
— Всё равно.
Он был тихим. Слишком тихим. Это была не та покорная тишина первых дней, когда он просто лежал лицом к стене. Это была тишина сжатой пружины. Он смотрел в окно на дорогу, не отрываясь. Будто ждал кого-то. Но кого можно ждать в нашем садовом товариществе в середине недели, кроме автолавки с хлебом?
Около полудня, когда я полола последние астры, у ворот засигналили. Не коротко и вежливо, а длинно, истерично.
Я выпрямила спину, отряхнула перчатки. Сердце ёкнуло. Неужели что-то с детьми?
У калитки стояла грязная по крышу белая «Киа». Городская машина, совершенно не приспособленная к нашим колдобинам. Из водительской двери вывалился парень. Худой, в расстёгнутой куртке, с взъерошенными волосами и безумными глазами.
Я узнала его. Костик. Тот самый стажёр, которого прочили на место Сергея.
— Татьяна Ивановна! — крикнул он, увидев меня. — Слава богу! Я еле нашел ваш участок! Навигатор тут вообще не ловит!
Я подошла к калитке, но открывать не стала. Встала в проёме, скрестив руки на груди, как страж границы.
— Здравствуй, Костя. А мы гостей не ждали. Сергей отдыхает. У него режим.
Костик подбежал к забору. Руки у него тряслись.
— Мне нужен Сергей Викторович. Срочно. На пять минут. Пожалуйста!
— Исключено, — отрезала я. — Ты знаешь, что у него предынфарктное? Ему нельзя волноваться. Любые рабочие вопросы — это стресс. Уезжай, Костя. Разбирайтесь сами. Вы же теперь молодые, перспективные.
Парень вцепился в штакетник так, что костяшки побелели.
— Татьяна Ивановна, вы не понимаете! У нас ЧП. Турбина встала. Вибрация зашкалила, автоматика отрубила блок. Мы третьи сутки не спим, убытки миллионные! Виктор Петрович орет, заказчики грозятся судом. Никто не понимает, в чем дело!
Я почувствовала злорадство. Горькое, но приятное.
— Вот как? — усмехнулась я. — А когда Витя подписывал приказ об увольнении, он об этом не думал? Пусть теперь сам лезет в турбину. А мужа я вам не отдам. Он своё отработал.
— Да поймите же! — голос Костика сорвался на визг. — Там ошибка в расчетах резонанса! Только Сергей Викторович знает эти старые схемы, он их сам дорабатывал в девяностых! Если мы сейчас запустим резервный контур, может рвануть! По-настоящему рвануть, Татьяна Ивановна!
Сзади скрипнула дверь дома.
Я обернулась. Сергей стоял на крыльце. Он был в старых трениках и растянутой футболке, но в этот момент он выглядел как генерал перед строем. Он услышал. Конечно, он услышал слово «рвануть».
— Сережа, иди в дом! — крикнула я, чувствуя, как контроль утекает сквозь пальцы. — Это провокация! Они просто хотят свалить на тебя ответственность!
Он не посмотрел на меня. Он смотрел на Костика.
— Параметры вибрации? — спросил он громко, чётко.
Костик, увидев его, чуть не заплакал от облегчения.
— Сергей Викторович! На третьем подшипнике амплитуда ноль-восемь! Частота растет по экспоненте! Мы заглушили, но температура не падает!
Сергей сбежал с крыльца. Он не шёл — он летел. Я попыталась преградить ему путь.
— Стой! Ты никуда не поедешь! Ты уволен, ты понимаешь? Они тебя выкинули!
Он остановился в метре от меня. В его глазах не было злости. Было только холодное, деловое сосредоточение. То самое, которое я так ненавидела, потому что оно выключало меня из его жизни.
— Отойди, Таня. Это не шутки.
— Нет! — я расставила руки, закрывая калитку собой. — Пусть взрывается! Пусть хоть весь завод сгорит! Ты туда не вернешься унижаться!
— Костя, — Сергей посмотрел поверх моего плеча. — Графики привез?
— Да! В машине, на ноутбуке!
— Давай сюда. Через забор.
Костик метнулся к машине, схватил ноутбук и, подбежав, просунул его над калиткой. Сергей перехватил гаджет.
Они уселись прямо на скамейку у забора, внутри участка. Я стояла рядом, лишняя, ненужная, и слушала поток непонятных слов: «гистерезис», «люфт», «масляный клин».
Сергей ожил. Его лицо порозовело. Он тыкал пальцем в экран, ругался (я впервые слышала от него мат при постороннем), требовал увеличить масштаб.
— Идиоты, — бормотал он. — Вы же контур охлаждения пережали. Кто монтировал?
— Подрядчики новые, — оправдывался Костик.
— Руки оторвать. Слушай сюда. Сейчас звонишь в диспетчерскую. Скажешь, чтобы открыли байпас на четверть. И снижали давление масла до двух атмосфер. Понял?
— Понял! А если...
— Не если! Делай!
Костик схватил телефон. Сергей закрыл ноутбук и отдал его обратно.
— Езжай, — сказал он. — Если через час температура не упадет — звони мне.
— Сергей Викторович... — Костик замялся. — Виктор Петрович просил передать... Он сказал, если вы поможете, он...
— Езжай! — рявкнул Сергей так, что парень вздрогнул, прыгнул в машину и рванул с места, обдавая нас гравием.
Тишина вернулась.
Сергей стоял у забора, глядя вслед уезжающей машине. Его плечи, только что расправленные, снова поникли. Адреналин уходил.
Я подошла к нему сзади. Положила руку на спину.
— Вот видишь, — сказала я мягко, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Ты им помог. Дистанционно. Ты молодец. А теперь пойдём обедать? Ты же переволновался, надо давление померить.
Он медленно повернулся ко мне.
— Ты слышала? — спросил он тихо. — Там авария. Из-за того, что меня нет.
— Ну и что? — я пожала плечами. — Это их проблемы. Они тебя списали, Сережа. Не будь тряпкой. Пусть сами разгребают. А мы... у нас оладьи.
Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Будто видел впервые.
— Ты правда не понимаешь? — спросил он. — Или притворяешься?
— Я тебя люблю, — сказала я твердо. — И я не дам тебе умереть на этом заводе. Всё, тема закрыта. Пойдем.
Обед прошел в молчании. Сергей съел всё, что я положила, даже не заметив вкуса. Потом сказал, что пойдет полежать.
Я выдохнула. Кризис миновал. Костик уехал, связь с миром разорвана. Теперь нужно закрепить успех.
Мне нужно было в магазин. В сельпо, за три километра. Я решила купить бутылку хорошего коньяка. Врачи запрещают, но сегодня особый случай — стресс надо снять. Пусть выпьет рюмку, расслабится, подобреет. Может, тогда он простит мне эту сцену у ворот.
— Я в магазин, — крикнула я через дверь спальни. — Скоро буду! Не скучай!
Он что-то угукнул в ответ.
Я шла по лесной дороге, и настроение у меня улучшалось. Я чувствовала себя победительницей. Я отстояла мужа. Я не пустила его обратно в это пекло. Я молодец.
Вернулась я через сорок минут.
Ворота были распахнуты настежь.
Это первое, что бросилось в глаза.
Второе — отсутствие нашей машины. Но это было невозможно: ключи от нашей «Тойоты» лежали у меня в сумке, я специально забрала их, чтобы у него не было соблазна уехать.
Я вбежала во двор. Пусто. Дверь в дом открыта.
— Сережа?
На кухонном столе, прижатый солонкой, лежал тетрадный листок.
Почерк был крупный, размашистый. Не дрожащий.
«Тань.
Я взял машину соседа, дяди Паши. Сказал, что мне срочно нужно в аптеку, он дал ключи от своей Нивы.
Я поехал на завод.
Не звони Виктору. Не звони мне.
Если я сейчас не поеду, я перестану себя уважать. А жить с женщиной, которая меня не уважает, и при этом не уважать себя самого — я не смогу.
Я вернусь вечером. Или когда запущу турбину.
Суп в холодильнике».
Я опустилась на стул. Пакет с продуктами выпал из рук. Бутылка коньяка глухо звякнула, но не разбилась.
Он уехал. На старой, ржавой «Ниве» соседа, без документов, без телефона (он оставил свой мобильный рядом с запиской, чтобы я не могла его достать).
Он сбежал. Не к другой женщине. Он сбежал на работу.
И самое страшное было в том, что в этой записке не было ни слова о любви. Только о самоуважении.
Я посмотрела на телефон, лежащий на столе. Черный экран.
Я могла бы сейчас позвонить дяде Паше, устроить скандал, заявить об угоне. Я могла бы позвонить на проходную завода.
Но я сидела и не двигалась. Потому что поняла: если я сделаю еще хоть один шаг в сторону контроля, он не вернется вообще никогда.
Впервые в жизни я не знала, что делать. И впервые мне стало страшно не за его сердце, а за своё. Оно болело так, будто предательницей была я.
Я выдержала на даче ровно час. Шестьдесят минут я ходила из угла в угол, поправляла занавески, переставляла чашки, но перед глазами стояла записка Сергея. «Перестану себя уважать».
Эти слова жгли. Я чувствовала себя так, будто меня ударили по лицу, но при этом я не могла понять, за что. Разве я не заслужила уважения? Я, которая тридцать лет стирала его рубашки, воспитывала детей, пока он пропадал в командировках, лечила его гастрит? Почему его уважение зависит от какой-то железяки, а не от семьи?
Я схватила сумку, ключи от своей «Тойоты» и выскочила из дома. Дверь закрывать не стала — пусть хоть воры выносят, мне было всё равно. Я должна была увидеть его. Убедиться, что он жив. И, если надо, силой вытащить его из цеха.
До города я долетела быстрее, чем когда-либо. Штрафы с камер придут потом, плевать.
Завод встретил меня серым бетонным забором и запахом гари. Этот запах я ненавидела всю жизнь. Он въедался в одежду Сергея, в его волосы, в нашу постель. Запах металла, масла и чего-то кислого. Для меня это был запах каторги. Для него, как оказалось, — запах жизни.
Я припарковалась у главной проходной. Огромные железные ворота были закрыты. Через вертушку проходной текли люди — пересменка.
Я взбежала по ступенькам, толкнула тяжелую дверь. В нос ударил спертый воздух вестибюля. За стеклом сидела грузная вахтерша с лицом, не предвещающим ничего хорошего.
— Мне нужно к мужу, — выпалила я, прижимая ладонь к стеклу. — Сергей Викторович Лебедев. Он там, внутри. Пропустите меня.
Вахтерша лениво подняла глаза от сканворда.
— Пропуск.
— У меня нет пропуска! Я жена! У него там… ЧП, он поехал помогать. Мне нужно убедиться, что с ним всё в порядке.
— Без пропуска не положено, — она зевнула. — Звоните, пусть заказывает.
— Он не может заказать! — мой голос сорвался на крик. — У него телефон отключен! Женщина, вы человек или кто? У него сердце больное!
— Гражданочка, не кричите. Тут режимный объект, а не поликлиника. Отойдите от турникета, людям мешаете.
Я отступила. Бессилие накрыло меня с головой. Здесь, в этом мире бетона и стали, мои котлеты и моя забота не стоили ни копейки. Я была никем. Просто «гражданочкой».
Я отошла к стене, где стояли ряды пластиковых стульев для ожидающих. Села. Руки дрожали. Я стала ждать. Чего? Сама не знаю. Может, он выйдет. Может, выйдет Виктор.
Мимо проходили рабочие. Мужики в промасленных спецовках, с уставшими, черными от копоти лицами. Они громко разговаривали, смеялись, предвкушая душ и ужин.
И вдруг я услышала знакомую фамилию.
— …если б не Лебедев, мы бы там до утра куковали, — говорил один, вытирая шею тряпкой.
— Да, Дед дает жару, — хмыкнул второй, молодой. — Прилетел на какой-то развалюхе, в трениках, я думал — бомж какой. А он как рявкнул, как начал схемы чертить… Костик-то, стажер, чуть в обморок не упал, когда Лебедев ошибку в проекте нашел за две минуты.
— Мастер, — уважительно кивнул первый. — Таких сейчас не делают. У него башка — дом советов. Виктор Петрович вокруг него как уж на сковородке прыгал. «Сереженька, Сереженька…».
Они прошли мимо, обдав меня запахом табака.
Я сидела, оглушенная.
«Дед». Они назвали его Дедом, но в этом не было насмешки. В этом было признание. «Мастер».
Они не говорили о нем как о больном старике, которого надо беречь. Они говорили о нем как о герое. Как о силе.
А я? Кем была я в их глазах? Той, кто не пускает Мастера к станку?
В этот момент турникет пискнул, выпуская высокого мужчину в дорогом пальто. Он шел быстро, нервно поглядывая на часы.
Виктор Петрович. Начальник. Тот самый, кому я звонила. Тот самый, кто предал Сергея, подписав приказ.
Я вскочила. Ярость, горячая и слепая, затопила меня.
— Виктор! — крикнула я.
Он вздрогнул, обернулся. Увидев меня, он не улыбнулся. Его лицо стало жестким, официальным.
— Татьяна Ивановна? Что вы здесь делаете?
— Что я делаю?! — я подлетела к нему. — Это я вас хочу спросить! Как вы посмели пустить его в цех? Вы же уволили его! Вы обещали мне, что он будет отдыхать!
Он посмотрел на меня сверху вниз. В его взгляде не было вины. Была усталость и… жалость?
— Успокойтесь, Татьяна. Никто его силком не тащил. Он сам приехал. И, честно говоря, спас мою задницу и завод от катастрофы.
— Вы эксплуатируете больного человека! — я ткнула пальцем ему в грудь. — Если с ним что-то случится, я вас засужу! У него давление! Вы хоть понимаете, что вы натворили?
Виктор перехватил мою руку. Не больно, но твердо. Опустил её.
— Нет, Татьяна, это вы послушайте. Раз уж вы здесь.
Он огляделся по сторонам и понизил голос.
— Я уволил его не только потому, что вы мне телефон оборвали со своими истериками про инфаркт. Хотя, каюсь, струсил. Не хотел брать грех на душу.
— А почему же? — я замерла.
— Потому что Сергей последние полгода сам не свой ходил. Ошибался. Рассеянный был. Я думал — стареет, устал. А сегодня, когда он приехал… Я увидел прежнего Лебедева. Знаете, что он мне сказал, пока мы автоматику перезагружали?
Я молчала.
— Он сказал: «Петрович, как хорошо, что здесь шумно. Дома от тишины уши закладывает».
Виктор наклонился ко мне ближе.
— Вы думаете, вы его спасаете, Татьяна? Вы его душите. Я видел его глаза сегодня. Они живые. А когда он уходил домой в последние месяцы — они были мертвые. Не работа его убивает. А ощущение собственной ненужности. Которое вы ему так старательно навязываете.
— Да как вы смеете… — прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Я жена. Я лучше знаю.
— Может быть, — сухо бросил Виктор. — Только он сейчас там, в цеху, счастливый, хоть и уставший как собака. А вы здесь. И вы не рады за него. Вы злитесь, что он справился без вас.
Он отпустил мою руку и пошел к выходу.
— Я распорядился, чтобы его пропустили. Ждите. Скоро закончат.
Я осталась стоять посреди вестибюля, хватая ртом воздух. Слова Виктора били наотмашь. «Вы его душите».
Неужели это правда? Неужели все эти годы я любила не его, а свое представление о нем? Удобного, домашнего Сережу, который ест по часам и не спорит?
Я опустилась на стул. Сил спорить не было. Внутри была пустота, еще страшнее, чем дома. Я вдруг поняла, что если Сергей выйдет оттуда победителем, он может не захотеть возвращаться в мой «санаторий».
Прошло еще полчаса. Я сидела, глядя на турникет как на икону. Ну выходи же. Выходи, я ничего не скажу. Я просто отвезу тебя домой. Молча.
Вдруг за стеклянными дверями, там, на территории завода, взвыла сирена.
Не пожарная. Другая. Резкая, прерывистая.
Вахтерша встрепенулась, схватила трубку внутреннего телефона.
— Что? Да… Поняла. Открываю ворота.
— Что случилось? — я вскочила, прижавшись к стеклу.
Тяжелые железные ворота медленно поползли в стороны.
В проеме показались синие всполохи.
С территории завода, набирая скорость, вылетела машина скорой помощи. Мигалки вращались, разрезая сумерки тревожным синим светом. Сирена взвыла на всю улицу.
Машина пронеслась мимо меня, мимо проходной, в город.
Я успела увидеть только профиль водителя и белые халаты в салоне.
Кто там лежал — я не видела.
Но я знала. Мое сердце, то самое, которое я так берегла от волнений, пропустило удар и, казалось, остановилось совсем.
— Сережа… — выдохнула я в холодное стекло.
Я не помню, как доехала до больницы. Город превратился в смазанную полосу огней. Красные светофоры, гудки встречных машин, мой собственный пульс, бивший в виски — всё слилось в один монотонный гул. Я молилась. Впервые за много лет по-настоящему, не дежурным «Господи, спаси», а диким, животным шёпотом: «Только не забирай его сейчас. Не дай мне остаться той, кто его убил».
Приёмный покой городской больницы встретил меня запахом хлорки и безнадёжности. Очередь из хмурых людей, каталки, крик какой-то женщины в коридоре.
Я влетела к стойке регистрации, расталкивая плечом очередь.
— Лебедев! — выдохнула я в лицо замученной медсестре. — Сергея Лебедева только что привезли. С завода. Скорая. Где он?
Медсестра медленно, с раздражающей флегматичностью, начала листать журнал.
— Лебедев… Лебедев… Кардиология. Третий этаж. Лифты не работают, идите по лестнице. Бахилы наденьте.
Я побежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Бахилы рвались на каблуках. Третий этаж. Кардиология. Реанимация.
Двери реанимации были закрыты. Над ними горела красная лампа «Не входить».
Я прижалась лбом к холодному стеклу. Там, в глубине коридора, мелькали белые халаты.
Я сползла по стене на пол. Ноги просто отказались держать.
«Это я виновата. Я довела его. Сначала диетой, потом скандалами, потом этой погоней… Если бы я не приехала на завод, он бы спокойно закончил работу и вернулся. А я устроила сцену. Я заставила его нервничать».
Прошло вечность. Может, час. Может, двадцать минут.
Дверь открылась. Вышел врач — молодой, с усталыми глазами и трёхдневной щетиной. Он стягивал маску.
Я вскочила, хватая его за рукав.
— Доктор! Лебедев! Он жив? Что с ним? Инфаркт?
Врач посмотрел на меня оценивающе.
— Вы жена?
— Да, жена! Скажите правду!
— Жив ваш Лебедев. Стабилен. Переводим в палату интенсивной терапии.
У меня подкосились колени от облегчения. Я закрыла лицо руками и всхлипнула.
— Слава тебе, Господи… Инфаркт?
— Нет, — врач покачал головой. — Гипертонический криз. Давление под двести двести. Плюс сильное переутомление. Но сосуды чистые, сердце, на удивление, крепкое для его возраста. Мотор хороший, только вот газует он у вас сильно.
— Это всё работа, — затараторила я, чувствуя, как возвращается привычная уверенность. — Я говорила! Ему нельзя работать! У него стресс, нагрузки… Я запрещу ему!
Врач вдруг усмехнулся. Невесело так, жестко.
— Знаете, голубушка, я с ним поговорил, пока мы давление сбивали. Он в сознании. И знаете, что спровоцировал криз?
— Что? Турбина эта проклятая?
— Нет. Адреналиновая яма.
Я непонимающе уставилась на него.
— Что?
— Представьте себе машину, которая едет на скорости сто километров в час. И вдруг вы дёргаете ручник. Что будет?
— Занесёт.
— Вот именно. Ваш муж привык к высоким оборотам. Его организм настроен на решение задач, на стресс, на активность. А вы, судя по его рассказам, резко посадили его на скамейку запасных. Овсянка, тишина, грядки.
Доктор вздохнул, убирая стетоскоп в карман.
— Резкое торможение так же опасно, как и перегрузка. У него организм в шоке от… безделья. Вы его не лечили покоем, вы его разрушали. Ему нельзя резко бросать работу. Ему нужно снижать нагрузку постепенно. Иначе он у вас просто угаснет от тоски. Психосоматика, слышали такое?
Я стояла, оглушённая. Доктор говорил то же самое, что и Виктор Петрович. Научным языком он подтверждал: моя забота — это яд.
— Можно к нему? — спросила я тихо.
— На пять минут. Он спит, наверное. Или притворяется. Только без истерик. Ему нужен позитив, а не причитания.
Я тихонько открыла дверь палаты.
Там было темно, только свет уличного фонаря падал через жалюзи. Пикали приборы. Сергей лежал на высокой кровати, опутанный проводами. Капельница ритмично отсчитывала капли.
Я подошла на цыпочках. Хотела взять его за руку, покаяться, пообещать, что буду самой лучшей, самой тихой…
И замерла.
Он не спал.
Рядом с его кроватью, на стуле для посетителей, сидел Виктор Петрович. Тот самый начальник, которого я час назад готова была разорвать.
Виктор держал в руках планшет. Экран светился голубоватым светом, освещая лица обоих мужчин.
— …значит, байпас открыли на тридцать процентов? — шепотом спросил Сергей. Голос был слабым, но в нём была жизнь.
— На тридцать пять, — так же шепотом ответил Виктор. — Температура упала до нормы за десять минут. Серега, ты гений. Костик там чуть не молится на твой ноут.
Сергей слабо улыбнулся. Я увидела эту улыбку — не вымученную, как дома за овсянкой, а настоящую. Улыбку удовлетворенного мужчины.
— Ну, Костик парень толковый. Просто пороху не нюхал. Ты его не гони…
— Не погоню. Но без тебя нам крышка, сам видишь. Консультантом пойдешь? Удаленно, чертежи проверять? График свободный. Деньги те же.
Сергей вздохнул, глядя в потолок.
— Таня не даст. Она считает, что работа меня убивает.
— Таня не понимает ни хрена, — буркнул Виктор. — Извини, конечно. Но она тебя в могилу сведет своей заботой.
Я стояла в дверях, не в силах пошевелиться. Я должна была ворваться, выгнать Виктора, устроить скандал. Как он смеет обсуждать меня с моим мужем?!
Но я не могла. Потому что видела: сейчас, под капельницей, после гипертонического криза, мой муж выглядел счастливее, чем за всю неделю на «оздоровительной» даче.
У них там, в этом кругу света от планшета, была своя атмосфера. Мужское братство. Понимание. Уважение.
То, чего я не могла ему дать, как бы вкусно ни готовила.
В этот момент Сергей повернул голову и увидел меня.
Улыбка исчезла с его лица. Оно стало настороженным. Закрытым.
— Таня? — спросил он.
Виктор Петрович обернулся, поспешно выключил планшет и встал.
— Татьяна Ивановна. Ну, я пойду. Не буду мешать семейному счастью.
Он кивнул Сергею:
— Выздоравливай, Дед. Звони.
Виктор прошел мимо меня, едва заметно кивнув. Я посторонилась.
Мы остались одни.
Я подошла к кровати. Мне хотелось упасть на колени, обнять его ноги, плакать. Но вместо этого я, следуя старой привычке, поправила одеяло.
— Тебе удобно? Подушку повыше?
— Нормально, — сказал он сухо.
— Сережа, — начала я, теребя ремешок сумки. — Я так испугалась. Зачем ты поехал? Ты же мог умереть.
— Я жил, Таня, — ответил он, глядя мне прямо в глаза. — Эти три часа на заводе я жил. А на даче я умирал.
— Но врач сказал…
— Я слышал, что сказал врач. Он сказал, что мне нельзя резко тормозить.
Я села на край стула, где только что сидел Виктор. Стул был ещё тёплым. Это тепло чужого человека жгло меня ревностью. Ревностью не к женщине, а к жизни, которая была у Сергея без меня.
— Хорошо, — сказала я, сглотнув ком в горле. — Хорошо. Мы что-нибудь придумаем. Вернемся на дачу, я разрешу тебе поставить там компьютер… Будешь консультировать. Понемножку.
Он молчал. Долго. Только писк монитора нарушал тишину.
Потом он медленно вытащил руку из-под одеяла. На сгибе локтя темнел синяк от укола.
— Нет, Таня.
— Что «нет»? — не поняла я.
— Мы не вернёмся на дачу. Ни завтра, ни через неделю.
— Но там же воздух! Там сад! Мы же планировали…
— Ты планировала, — перебил он мягко, но в голосе звенела сталь. — Я возвращаюсь в город. В нашу квартиру. Я принимаю предложение Виктора. Буду работать консультантом. И я буду ходить в цех, когда это нужно.
— Сережа, ты не понимаешь…
— Это ты не понимаешь, — он попытался приподняться, поморщился, но продолжил. — Я благодарен тебе за заботу. Правда. Но твоя забота превратилась в тюрьму. Я больше не хочу быть заключённым. Я взрослый мужик, Таня. И я сам решу, когда мне умирать и от чего. От инфаркта на любимой работе или от тоски на грядке с укропом. Я выбираю первое.
— А как же я? — прошептала я. — Я же всё для тебя…
— А ты, — он посмотрел на меня с усталой жалостью, — ты должна решить, кто ты мне. Жена или надзиратель. Если надзиратель — то я подаю на развод. Прямо отсюда, из больницы.
Слова повисли в воздухе, тяжелые, как кирпичи. Развод. Он произнёс это слово.
Мой мир, мой уютный, выстроенный годами мирок, где я была главной, рухнул окончательно.
Я сидела перед ним, и понимала: мои слёзы больше не работают. Мои котлеты не работают. Мой шантаж здоровьем не работает.
У меня осталось только одно оружие. Правда. Но готова ли я была её принять?
— Иди домой, Таня, — сказал он, закрывая глаза. — Мне нужно поспать. Завтра поговорим. Если ты будешь готова меня слышать, а не лечить.
Я вышла из палаты. Коридор был пуст и длинен. Я шла по нему, и каждый шаг отдавался эхом: «Развод. Развод. Развод».
Я вышла на улицу. Ночной воздух был холодным и свежим.
Я села в машину, но не завела двигатель. Я смотрела на тёмные окна больницы.
Мне нужно было принять решение. Самое трудное решение в моей жизни. Не за него. А за себя.
Я вернулась в пустую квартиру за полночь. Никогда раньше я не замечала, какая здесь оглушительная тишина. Обычно её заполнял звук телевизора, шум воды в ванной, шаги Сергея, даже его храп, на который я вечно жаловалась. Теперь тишина стояла такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом.
Я не стала включать свет в прихожей. Прошла на кухню, села на табурет, не раздеваясь. На столе стояла его кружка — та, которую он оставил перед отъездом на дачу. С недопитым чаем, на поверхности которого уже выросла сизая плесень.
Я смотрела на эту плесень и думала о словах Виктора: «Вы его душите».
Мне нужно было с кем-то поговорить. С кем-то, кто скажет мне, что я права. Что Виктор — хам, врач — перестраховщик, а Сергей просто капризничает.
Я набрала номер Лены, нашей дочери. В Питере было на час меньше, она не должна спать.
— Мам? — голос дочери был сонным и встревоженным. — Что-то случилось? С папой?
— Папа в больнице, — сказала я, стараясь не заплакать. — Гипертонический криз. Но уже лучше. Лена, он… он хочет развода.
На том конце повисла пауза. Я ждала взрыва возмущения. «Как он мог?! После всего, что ты для него сделала?!»
Но Лена вздохнула. Тяжело, по-взрослому.
— Он всё-таки сорвался, да?
Меня кольнуло нехорошее предчувствие.
— В смысле «всё-таки»? Ты что, знала?
— Мам, папа звонил мне месяц назад. Когда ты начала эту кампанию с его увольнением. Он плакал, мам. Ты когда-нибудь слышала, чтобы папа плакал?
Я онемела. Сергей звонил дочери? Жаловался на меня?
— И что он сказал?
— Он сказал, что чувствует себя мебелью. Что ты его передвигаешь, полируешь, но не спрашиваешь, хочет ли он стоять в этом углу. Мам, не обижайся, но… я его понимаю.
— Ты его понимаешь? — прошептала я. — Я жизнь на него положила! Я его лечу, кормлю…
— Ты его контролируешь, — жестко перебила Лена. — Вспомни, когда я приезжала последний раз. Ты не дала ему даже шашлык пожарить. «Сережа, отойди, ты пересушишь». «Сережа, не бери тяжелое». «Сережа, надень шапку». Ему пятьдесят шесть лет, мама! А ты ведешь себя так, будто ему пять. Это унизительно.
Я хотела бросить трубку. Хотела крикнуть, что она неблагодарная. Но слова застряли в горле.
— И что мне делать? — спросила я тихо, чувствуя себя маленькой и жалкой.
— Отступить, — сказала дочь. — Просто отойди на шаг назад. Дай ему дышать. Или ты правда останешься одна. И, мам… привези ему завтра не бульон, а то, что он просил. Ноутбук.
Я положила телефон на стол.
Встала и пошла по квартире. Я включила свет во всех комнатах. Я хотела посмотреть на наш дом глазами «постороннего». Глазами Сергея.
Вот гостиная. Мои шторы (я выбирала). Мой диван (цвет «пыльная роза», Сергей хотел кожаный, но я сказала — холодно). Мой сервант с хрусталём.
А где вещи Сергея?
Я искала его следы. И с ужасом понимала: их почти нет.
Его книги по механике я убрала в кладовку, «чтобы не пылились».
Его коллекцию виниловых пластинок я заставила вывезти в гараж, потому что «они занимают место».
Его любимое кресло-качалку я отдала соседям, потому что оно скрипело и царапало паркет.
В этой трехкомнатной квартире, которую он заработал, для него осталось только место на краю супружеской кровати и одна полка в шкафу.
Я превратила наш дом в музей имени себя. А он был здесь просто смотрителем, которому запрещено трогать экспонаты.
Всю ночь я не спала. Я ходила по квартире и вытаскивала вещи.
Я достала из кладовки стопку его старых журналов «Техника — молодежи». Положила на журнальный столик, сдвинув свою вазу с сухоцветами.
Я нашла в ящике с проводами его старый рабочий ноутбук. Он был пыльный, экран заляпан пальцами. Я протерла его специальной салфеткой. Нашла зарядку. Включила. На рабочем столе была наша старая фотография — мы в Крыму, молодые, смеющиеся. Я тогда еще не знала, что такое давление, а он еще не был начальником цеха.
Я смотрела на его улыбающееся лицо на экране и плакала.
Утром я собралась в больницу.
Я не стала варить куриный бульон. Я не стала брать теплые носки из верблюжьей шерсти.
Я надела свое лучшее платье. Сделала макияж.
И положила в сумку ноутбук.
В палату я вошла робко. Сергей сидел на кровати, уже одетый. Виктор Петрович прислал за ним машину, но я позвонила и сказала, что заберу сама. Это было единственное, на чем я настояла.
— Привет, — сказала я.
Он посмотрел на меня настороженно. Ждал упреков. Ждал фразы «Я же говорила».
— Привет. Врач выписал. Сказал, на амбулаторное.
— Я знаю. Я говорила с ним.
Я поставила сумку на кровать.
— Я не привезла еду. Я подумала… мы можем заехать в то кафе на набережной? Где делают стейки. Тебе, конечно, жареное нельзя, но… один раз можно. На пару.
Его брови поползли вверх.
— Стейки? Ты серьезно?
— Да. А еще… — я расстегнула сумку и достала ноутбук. — Лена сказала, он тебе может пригодиться. Я его зарядила.
Сергей смотрел на ноутбук, как на священный Грааль. Потом перевел взгляд на меня. В его глазах что-то дрогнуло. Лед тронулся.
— Спасибо, Тань. Правда. Там все мои старые базы данных.
Мы ехали домой молча, но это была не та тягостная тишина, что по дороге на дачу. Это была тишина перемирия. Хрупкого, ненадежного, но перемирия.
Он сжимал в руках сумку с ноутбуком, как ребенок любимую игрушку.
Я вела машину и думала: «Я смогу. Я научусь молчать. Я научусь не лезть».
Мы поднялись на наш этаж. Лифт звякнул, открывая двери.
Я пропустила его вперед.
— Ты иди, открывай, — сказала я. — А я почту проверю.
Я хотела сделать этот жест. Символический жест передачи власти. Пусть он сам откроет дверь своего дома. Пусть почувствует себя хозяином.
Сергей подошел к двери. Поставил сумку на пол. Похлопал по карманам, достал связку ключей.
Выбрал длинный, с желтой головкой. Вставил в скважину.
Повернул.
Ключ не поддавался.
Он нахмурился, вытащил, вставил снова. Поднажал.
Замок не проворачивался. Ни на миллиметр.
— Что такое… — пробормотал он. — Заело?
Он начал дергать ручку, толкать дверь плечом.
— Тань, ключ не поворачивается.
Я стояла у почтовых ящиков, и холодный пот прошиб меня мгновенно.
Я вспомнила.
Господи, какая же я дура.
Два месяца назад, когда Сергей начал жаловаться на рассеянность и пару раз забыл ключи на работе, я вызвала мастера. Я поменяла личинку замка на более сложную, «антивандальную».
И я не дала Сергею новый комплект.
«Зачем тебе? — подумала я тогда. — Я же всегда дома. Или встречу, или открою. А так — потеряешь еще».
Его ключ, который он сейчас с таким усердием и надеждой пихал в скважину, был от старого замка. Бесполезный кусок металла.
Он дернул дверь еще раз. Потом медленно повернулся ко мне.
Лицо его потемнело. Тот крошечный мостик доверия, который мы построили за утро, рухнул с грохотом.
— Таня, — сказал он тихо, и голос его звенел от обиды, горше которой я не слышала. — Почему мой ключ не подходит к моему дому? Ты что… сменила замки, пока я был в больнице? Чтобы я не вошел?
— Нет! — крикнула я, подбегая. — Нет, Сережа, ты не так понял! Это давно! Я просто…
— Просто что? — он отступил от двери, глядя на меня как на врага. — Просто решила, что мне не нужен доступ в собственную квартиру? Что я должен звонить в звонок и просить разрешения войти?
Я стояла перед ним, сжимая в руке свой, правильный ключ. И этот маленький кусочек металла сейчас весил тонну. Он был символом всего, что я натворила. Я лишила мужа права входа в его собственную жизнь.
— Уходи, — вдруг сказал он.
— Что? Сережа, дай я открою…
— Не надо. Дай мне свой ключ. И уходи. Погуляй. Я хочу побыть дома один. Если это, конечно, еще мой дом.
Я протянула ему связку. Руки тряслись.
Он выхватил ключи, не касаясь моих пальцев. Открыл дверь одним движением.
Взял сумку с ноутбуком.
И захлопнул дверь перед моим носом.
Я осталась стоять на лестничной площадке. В красивом платье, с макияжем.
Слышала, как щелкнул замок изнутри. Один оборот. Второй.
Он закрылся от меня.
И я поняла: чтобы он открыл эту дверь снова, мне придется совершить что-то поважнее, чем просто протереть ноутбук. Мне придется выломать дверь в своей собственной голове.
Я просидела на скамейке у подъезда сорок минут.
Осенний ветер пробирал до костей, моё красивое платье совершенно не грело, но холод я чувствовала где-то на периферии сознания. Главный холод был внутри.
Мимо проходила соседка с третьего этажа, Нина Петровна. Она вела внука из школы.
— Татьяна Ивановна? — удивилась она, притормозив. — Вы чего тут? Ключи забыли?
— Забыла, — соврала я, глядя в асфальт. — Мужа жду.
— А, ну ждите, ждите. Сережа-то, говорят, в больнице был?
— Выписали. Всё хорошо.
Она ушла, а я сжалась в комок. «Всё хорошо». Ложь. Ничего не хорошо. Я сижу у собственного подъезда как побитая собака, а мой муж забаррикадировался в квартире, которую я обустраивала двадцать лет. И самое страшное — он имеет на это право.
К подъезду подъехало такси. Желтая машина с шашечками.
Я даже не подняла головы. Кого это волнует?
Хлопнула дверь. Стук колесиков чемодана по асфальту.
— Вставай, мам. Замёрзнешь.
Я вскинула голову.
Надо мной стояла Лена. Моя дочь. В джинсах, в короткой куртке, с растрёпанными ветром волосами. Она должна быть в Питере, за семьсот километров отсюда.
— Лена? — я поднялась, ноги затекли. — Ты… как?
— Самолетом, — буркнула она. — Утром поняла, что по телефону я до тебя не достучусь. И что папа, если вернется, долго не выдержит. Прилетела спасать остатки семьи. Хотя, похоже, я опоздала.
Она кивнула на темные окна нашей квартиры на четвертом этаже.
— Не пускает?
— Я ключи ему не дала, — прошептала я. — Старые. Он обиделся.
— Не обиделся, мам. Он взбесился. И правильно сделал. Пошли.
— Куда? Домой? Я не пойду унижаться.
— В кафе. Тут рядом. Мне кофе нужно, я с пяти утра на ногах. И тебе нужно. Мозги проветрить.
Мы сели в углу маленькой кофейни. Лена заказала два капучино. Она смотрела на меня не как дочь, а как старшая сестра. Или как врач.
— Рассказывай, — сказала она. — Только честно. Не про то, какой он больной. А про то, зачем тебе это нужно.
— Что «это»? — я грела руки о чашку.
— Делать из него инвалида. Мам, я помню тебя другой. Помнишь, когда я в школе училась? Ты была завучем. Тебя вся школа боялась и уважала. Ты расписание составляла на полторы тысячи человек, у тебя всё работало как часы. Ты была… крутая.
Я грустно улыбнулась.
— Это было давно. Потом папа пошел на повышение, денег стало хватать, и мы решили, что семье нужна мать. Я ушла, чтобы создавать уют. Чтобы у вас были горячие обеды.
— И ты создала, — кивнула Лена. — Ты перенесла свою энергию завуча на нас. Сначала на меня. Я сбежала в Питер, лишь бы ты не проверяла, надела ли я шапку. Теперь я далеко, внуки далеко. Остался папа. И ты обрушила на него всю свою нерастраченную энергию управления.
Она наклонилась через стол и взяла меня за руку.
— Мам, признайся. Тебе не его здоровье важно. Тебе важно управлять. Ты ушла с работы, но работа из тебя не ушла. Ты сделала папу своим проектом. Своим подчиненным. А он не подчиненный. Он главный инженер.
Я хотела возразить. Хотела сказать, что это любовь. Но слова застряли.
Она была права. Черт возьми, моя дочь была права.
Я вспомнила тот день, когда уволилась из школы. Я думала, что жертвую карьерой ради семьи. Но на самом деле я просто испугалась. Испугалась новых программ, компьютеризации, молодых конкурентов. Мне было проще спрятаться за спину мужа и командовать на кухне, где никто не мог меня уволить.
До сегодняшнего дня. Сегодня меня уволили.
— И что мне делать? — спросила я. Голос дрожал. — Я не умею по-другому. Я двадцать лет дома. Я никто.
— Ты не никто, — твердо сказала Лена. — Ты Татьяна Ивановна Лебедева. Педагог с двадцатилетним стажем. У тебя два высших образования. Мам, тебе всего пятьдесят пять. В Европе в этом возрасте жизнь только начинается.
Она достала телефон.
— Я звонила папе, пока ехала в такси. Он не берет трубку. Но он прислал смс.
— Что там? — сердце сжалось.
— «Скажи матери, пусть не приходит сегодня. Я не хочу её видеть. Пусть переночует у тебя в гостинице».
Я закрыла глаза. Это был удар. Официальное изгнание.
— Я не пойду в гостиницу, — сказала я вдруг. Злость, холодная и ясная, начала подниматься во мне. Не на него. На себя.
— А куда? Ко мне в Питер?
— Нет. Я поеду… в школу.
— В какую школу?
— В свою. В двенадцатую. Там сейчас директором Галина Петровна, мы с ней дружили.
Лена удивленно подняла брови.
— Зачем?
— Просто посмотреть. Я не была там десять лет. Я хочу увидеть место, где я была собой. А не «женой Сергея».
Я встала.
— Лена, ты иди в гостиницу. Отдохни. Я приеду позже. Мне нужно побыть одной.
— Мам, ты уверена?
— Абсолютно.
Я вышла из кафе и поймала такси.
— К двенадцатой школе, — сказала я водителю.
Здание школы стояло тем же кирпичным кубом, что и раньше. Только деревья в школьном дворе стали выше, да забор покрасили в синий.
Уроки уже закончились, но окна горели. Вторая смена, кружки.
Я не пошла внутрь. Я не была готова встретиться с Галиной.
Я просто стояла у забора и смотрела на окна своего бывшего кабинета на втором этаже.
Там горел свет. Кто-то сидел за моим столом. Кто-то составлял расписание. Кто-то ругал двоечников.
Жизнь там кипела. Без меня.
Я стояла и понимала: я украла у себя десять лет. Я думала, что служу семье, а на самом деле я паразитировала на жизни мужа, потому что отказалась от своей. Я душила его, потому что мне самой нечем было дышать.
Мимо пробежали старшеклассники, смеясь и толкаясь. Они были такие живые, такие свободные.
Я вдруг остро позавидовала им. И Сергею. У них было дело.
А у меня были только кастрюли и страх одиночества.
Я достала телефон. Набрала номер Галины Петровны.
Гудки.
— Алло? — знакомый, властный голос.
— Галя, здравствуй. Это Таня. Лебедева.
— Таня?! Сколько лет! Ты какими судьбами? Случилось чего?
— Галя… у вас есть вакансии? Хоть кто. Методист, лаборант, продленка. Мне всё равно.
— Ты что, шутишь? Ты же у нас королева домохозяек была.
— Королеву свергли, Галя. Мне нужна работа. Мне нужно выходить завтра. Я не шучу.
Пауза.
— Ну… завхоз уволился неделю назад. Бумажной волокиты тьма, никто не хочет. Но это же не твой уровень…
— Я беру, — выпалила я. — Я приду завтра к девяти с трудовой книжкой. Спасибо.
Я нажала отбой.
Руки дрожали, но это была приятная дрожь. Дрожь перед прыжком в холодную воду.
Завхоз. Кладовки, инвентарь, сметы, вечно текущие краны. Это было ужасно. И это было прекрасно. Это было моё. Моя зона ответственности, где я не буду пилить мужа, а буду пилить сантехников.
Я села в такси и назвала домашний адрес.
Подъезд. Темные окна.
Лена, наверное, уже в гостинице.
Я подошла к домофону. Набрала номер квартиры. 45.
Тишина. Потом щелчок.
— Кто? — голос Сергея был глухим, настороженным.
Я глубоко вдохнула ночной воздух.
— Это я, Сережа.
— Я же просил… — начал он.
— Не перебивай, — сказала я. Не грубо, но так, как я говорила на педсоветах. Твердо. — Я не прошусь домой. И я не принесла тебе суп.
Молчание. Он явно растерялся.
— Я пришла сказать, что ты был прав. Я действительно превратилась в надзирателя. Прости меня.
Снова тишина. Только шум помех в динамике.
— Я сейчас поеду к Лене в гостиницу, — продолжила я. — А завтра утром я иду на работу. В школу. Я нашла место.
— На работу? — в его голосе прорезалось искреннее изумление. — Ты?
— Да. Я. Оказывается, я еще что-то могу, кроме как мерить тебе давление.
Я перевела дух. Сейчас будет самое главное.
— Сережа, скинь мне, пожалуйста, мою сумку с вещами. И документы. Я поживу у Лены пару дней. Или сниму квартиру. Нам обоим нужно отдохнуть друг от друга.
— Ты… уходишь? — спросил он. В голосе больше не было злости. Была растерянность. Он ожидал, что я буду ломиться в дверь, плакать, умолять. Он выстроил оборону. А я просто развернула войска и ушла.
— Я не ухожу, Сережа. Я возвращаюсь. К себе.
Повисла долгая пауза. Я слышала, как он дышит.
— Я не скину сумку, — сказал он наконец.
Мое сердце упало.
— Почему?
— Потому что домофон сломан. Кнопка западает.
— И что делать? — я растерялась.
— Поднимайся, — буркнул он. — Дверь открыта. Ключ в замке. Но предупреждаю: если начнешь учить меня жить — вылетишь обратно.
Щелкнул замок домофона. Пискнул сигнал, открывая дверь подъезда.
Я стояла и смотрела на эту дверь.
Это был не просто вход в подъезд. Это был вход в новую жизнь. Где мы будем жить как двое взрослых людей, а не как нянька и пациент.
Я поправила прическу. Выпрямила спину. Вспомнила осанку завуча.
И шагнула в темноту подъезда.
Я вошла в квартиру.
В прихожей горел свет, но было тихо. Пахло не моим фирменным борщом и не лекарствами, как обычно, а чем-то резким — кажется, разогретой в микроволновке пиццей и машинным маслом. Запах холостяцкой берлоги, в которую я вторглась.
Сергей сидел на кухне. Перед ним стоял ноутбук, рядом — та самая коробка с пиццей. На экране мерцали графики.
Услышав мои шаги, он не вскочил. Он медленно повернул голову. Взгляд был усталым, оценивающим. Он словно решал: пустил он домой жену или троянского коня?
Я сняла туфли. Ноги гудели после безумного дня и стояния у школы.
— Я не буду ругаться за пиццу, — сказала я, кивнув на коробку. — Хотя это гадость редкостная.
— Знаю, — спокойно ответил он, откусывая кусок. — Зато быстро. И никто не стоит над душой, считая калории.
Я прошла к чайнику. Включила.
— Я завтра выхожу в двенадцатую школу. Завхозом.
Он перестал жевать.
— Завхозом? Ты? С твоим-то опытом завуча? Это же… унизительно. Бегать с накладными, ругаться с уборщицами.
— Это лучше, чем бегать за тобой с тонометром, — я повернулась к нему. — Мне нужна эта работа, Сережа. Чтобы отстать от тебя.
Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом хмыкнул.
— Ну, если чтобы отстать… Тогда ладно.
В этот вечер мы больше не говорили. Я постелила себе в гостиной, на том самом диване цвета «пыльная роза». Сергей не возражал. Мы были как два соседа в коммуналке, которые только что подписали пакт о ненападении. Но в этом холоде было больше честности, чем во всей моей удушающей «теплоте» последних месяцев.
Прошел месяц.
Знаете, я всегда думала, что ад — это котлы и черти. Оказалось, ад — это школьный подвал перед отопительным сезоном.
Мой первый рабочий день начался с прорыва трубы в столовой и истерики повара. Я носилась по этажам, звонила в аварийку, орала на слесарей так, что у самой уши закладывало.
Я приходила домой в семь вечера, падала на пуфик в прихожей и не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.
И вот что удивительно.
Дома было грязно. Ну, не то чтобы грязно, но… пыль на полках. В раковине — гора посуды. Рубашки Сергея не глажены.
Раньше меня бы удар хватил от такого вида. Я бы бросилась мыть, чистить, пилить мужа.
А сейчас я смотрела на эту гору посуды и думала: «Да и хрен с ней. Завтра помою».
Сергей тоже изменился.
Он работал консультантом. Половину времени сидел дома за компьютером, половину — мотался на завод.
Он похудел. Осунулся. Под глазами залегли тени. Но это были тени человека, который горит, а не тлеет.
По вечерам он иногда рассказывал мне про свои турбины. Я ни черта не понимала в лопастях и роторах, но я слушала. Я слушала его голос — уверенный, живой.
Мы перестали говорить о давлении. Тонометр покрылся пылью где-то в недрах шкафа. Один раз я увидела, как он тайком глотает таблетку, поморщившись.
Я открыла рот, чтобы спросить: «Что, сердце?», но вовремя прикусила язык.
Он взрослый. Если будет плохо — скажет. А если не скажет — это его выбор.
Однажды вечером, в пятницу, я сидела на кухне, обложившись сметами на ремонт спортзала. Голова шла кругом. Цифры прыгали перед глазами.
Сергей вошел на кухню, налил себе воды.
Встал у меня за спиной.
— Ошиблась, — сказал он, ткнув пальцем в мой отчет.
— Где? — я вздрогнула.
— Вот здесь. НДС не посчитала. У тебя дебет с кредитом не сойдется.
Я посмотрела. И правда.
— Черт… Спасибо. Глаз замылился.
Я откинулась на спинку стула, закрыла глаза руками.
— Я не справляюсь, Сереж. Там такой бардак. Галина Петровна требует отчет к понедельнику, а у меня поставщики краски пропали. Я, наверное, зря в это ввязалась. Старая я для этого.
Я почувствовала, как его руки легли мне на плечи. Тяжелые, теплые руки.
Он начал разминать мою затекшую шею. Неловко, жестковато, но так приятно.
— Ты не старая, Тань. Ты просто ржавая была. Застоялась. Ничего, смажем, разработаем. Ты у меня боец. Вспомни, как ты меня с завода увольняла? С такой энергией ты любой спортзал отремонтируешь.
Я рассмеялась. Впервые за долгое время мы смеялись вместе.
— Прости меня, — сказала я тихо, не убирая его рук. — За то увольнение. За дачу. За всё.
— Проехали, — он поцеловал меня в макушку. — Если бы ты не устроила тот цирк, я бы не понял, как сильно я люблю свою работу. И как сильно я… привык к тому, что ты рядом. Просто не надо стоять над душой. Стой рядом.
Он отошел, пошарил в кармане брюк.
Что-то звякнуло о стол.
Я открыла глаза.
На столе, прямо поверх моей сметы, лежал ключ.
Новый, блестящий. На брелоке — маленький металлический подшипник. Настоящий, только крошечный.
— Что это? — спросила я.
— Я сделал дубликат, — сказал он. — От новой личинки. А брелок… это ребята в цеху выточили. Сувенир.
— Зачем? У меня же есть ключ.
— Тот — мой запасной. А это — твой собственный.
Он помолчал и добавил, глядя в сторону:
— И еще. Я договорился с Виктором. В следующие выходные мы свободны. Оба. Поедем на дачу?
Я напряглась.
— Опять грядки?
— Нет, — он усмехнулся. — Никаких грядок. Я хочу шашлык. Жирный, вредный свиной шашлык. И коньяк. И чтобы ты не смотрела на меня, как на покойника, когда я буду это есть. Сможешь?
Я взяла в руку холодный металл подшипника. Покрутила его. Он вращался идеально мягко, без единого звука.
— Смогу, — сказала я. — Но при одном условии.
— Каком?
— Ты поможешь мне пересчитать эту чертову смету. Иначе меня Галина уволит, и я снова сяду тебе на шею.
Сергей рассмеялся. Он пододвинул стул и сел рядом. Плечом к плечу.
— Давай сюда свою смету, директорша.
Я смотрела, как он уверенно стучит по клавишам калькулятора, и понимала: мы выжили.
Мы прошли через зону турбулентности и не разбились.
Да, мы постарели. У него скачет давление, у меня болят ноги. Мы больше не те юные романтики из Крыма.
Но мы наконец-то стали взрослыми.
Семья — это не когда один несет другого на руках, надрываясь и проклиная ношу. Семья — это когда двое идут рядом. У каждого свой рюкзак, свои задачи, своя боль. Но когда становится темно, вы просто беретесь за руки, и страх отступает.
Я посмотрела на новый ключ с подшипником.
Механизм работал. Нужно было просто перестать сыпать в него песок своих страхов и дать ему крутиться.
— Сереж? — позвала я.
— Ммм? — он не отрывался от цифр.
— А мясо по-французски… может, всё-таки приготовить завтра?
Он на секунду замер, потом улыбнулся уголком рта.
— Готовь. Только майонеза поменьше. Я всё-таки за фигурой слежу.
За окном шел первый снег, укрывая наш город, наш завод и нашу школу белым чистым листом. Всё только начиналось.