Знаете, есть такой особенный запах — запах свежего ремонта. Смесь виниловых обоев, дорогого ламината и, наверное, надежды. Надежды на то, что вот здесь, в этих стенах, наконец-то начнется настоящая жизнь. Мы с Олегом дышали этой надеждой последние три месяца. Мы ели пустую гречку, я брала ночные дежурства в стационаре, пока глаза не начинали слезиться от усталости, а Олег после своей смены на заводе ехал сюда, в «бабушкину двушку», чтобы класть плитку. Мы вложили в эти сорок четыре квадратных метра всё: деньги, отложенные на свадьбу (расписались тихо, без банкета), мои премиальные и даже кусок души.
Я стояла посреди сияющей гостиной, протирая тряпкой несуществующую пылинку с подоконника. Солнце заливало комнату, отражаясь в глянцевом натяжном потолке. Мы закончили. Вчера вывезли последний мусор, сегодня повесили шторы.
Дверь открылась. Вошла Галина Петровна, мама Олега. Она ступала по-хозяйски, не разуваясь, хотя видела новый светлый коврик. Прошла в центр комнаты, оглядела идеально ровные стены цвета «топленое молоко», провела пальцем по дверному косяку.
Олег улыбался, как мальчишка, ожидающий похвалы за пятерку.
— Ну как, мам? — спросил он. — Нравится? Мы старались, чтобы тебе не стыдно было, ну и нам уютно.
Галина Петровна медленно повернулась к нам. Её лицо расплылось в широкой, но какой-то «мертвой» улыбке. Она поправила воротник своего пальто и произнесла фразу, которая разделила мою жизнь на «до» и «после». Фразу, от которой у меня внутри что-то оборвалось с сухим треском.
— Спасибо за ремонт, дети. Молодцы, постарались на славу. А теперь — ключи на стол.
Часть 1. Холодный душ
В комнате повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно резать тем самым ножом для гипсокартона, который Олег только вчера убрал в ящик. Я посмотрела на мужа. Улыбка сползала с его лица медленно, болезненно, превращаясь в гримасу непонимания.
— Мам, ты шутишь? — голос Олега дрогнул. — Какие ключи? Мы же договаривались. Мы делаем капиталку, меняем проводку, сантехнику, всё под ноль, а ты разрешаешь нам пожить здесь пять лет, чтобы мы накопили на ипотеку. Это же был уговор!
Галина Петровна цокнула языком, будто объясняла неразумному ребенку, почему нельзя есть конфеты перед супом.
— Уговор, Олежек, это когда бумага с печатью, — она прошла к окну, любуясь видом. — А у нас были так... семейные разговоры. Ситуация изменилась. Я посмотрела цены на аренду. С таким ремонтом — это же «евродвушка» теперь! — я могу сдавать её тысяч за сорок, а то и больше. А мне, между прочим, зубы надо делать. И в санаторий я давно хотела. Вы молодые, заработаете еще, а мать у вас одна.
Меня накрыло жаром. Не от злости даже, а от чудовищной обиды. Я вспомнила, как шкурила эти стены, задыхаясь от пыли, хотя у меня аллергия. Как мы выбирали каждую розетку, спорили над оттенком затирки в ванной. Это не просто стены. Это был наш дом.
— Галина Петровна, — я сделала шаг вперед. Голос звучал на удивление твердо, профессионально-холодно, как когда я сообщаю родственникам пациента плохие новости. — Мы вложили сюда почти миллион рублей. Это все наши сбережения. Если вы нас выгоняете, верните деньги за материалы и работу.
Свекровь рассмеялась. Искренне так, заливисто.
— Марина, деточка, ты о чем? Ты тут жила? Жила. Водой пользовалась? Пользовалась. Считай, это была плата за проживание во время ремонта. И вообще, скажи спасибо, что я с вас за амортизацию квартиры не прошу. Неблагодарные. Я вас вырастила, а вы мне счетами тычете.
Олег молчал. Он стоял, опустив руки, и смотрел на мать так, словно видел её впервые. В его глазах рушился мир. Мир, где мама — это святое, где она всегда права, где семья помогает друг другу.
— Срок вам — два дня, — отрезала Галина Петровна, направляясь к выходу. — В воскресенье придут жильцы смотреть. Чтобы духу вашего здесь не было.
Дверь захлопнулась. Мы остались в идеальной, чужой квартире.
Часть 2. Инвентаризация потерь
Тот вечер мы провели в молчании. Олег сидел на кухне, глядя в одну точку. Я слышала, как гудит холодильник — новый, дорогой, который мы купили в кредит неделю назад.
Я не плакала. Слёзы — это для тех, у кого есть плечо, в которое можно уткнуться. У меня сейчас было только чувство, что нас ограбили средь бела дня, и сделал это самый близкий человек. Я медсестра, я знаю: если рана гноится, её надо чистить. Больно, грязно, но необходимо.
Я встала и достала из шкафа большую папку.
— Что ты делаешь? — глухо спросил Олег.
— Собираю вещи, — ответила я. — И не только одежду.
Я открыла папку. Там лежали чеки. Я, человек педантичный, сохраняла всё. Каждый чек на мешок цемента, на банку краски, на смеситель, на каждую лампочку. Гарантийные талоны на технику. Договоры на установку окон.
— Олег, — сказала я, глядя ему в глаза. — Мы уходим. Но мы не уйдем как побитые собаки. Помнишь встроенную посудомойку?
— Ну?
— Мы её забираем.
— Марин, она же встроенная... Мама скандал поднимет.
— Пусть поднимает. Это наша машина. Чек на моё имя. Холодильник — наш. Стиралка — наша. Люстры, шторы, даже этот чертов смеситель в ванной — я его скручу.
Олег попытался возразить:
— Марин, ну нельзя же так... Оставить её с дырками в стенах?
— А нас оставлять на улице с дыркой в кармане можно? — я впервые повысила голос. — Олег, выбирай сейчас. Или ты хороший сын, который позволяет матери вытирать об себя ноги, или ты мой муж. Третьего не дано.
Он смотрел на меня долгую минуту. Я видела, как в нём борется привычка подчиняться с чувством справедливости. Потом он молча встал, пошел в кладовку и достал ящик с инструментами.
— Где коробка от смесителя? — спросил он.
Следующие два дня были адом. Мы демонтировали всё, что можно было унести, не разрушая стены. Люстры сняли, повесили старые патроны с «лампочками Ильича». Дорогую душевую стойку заменили на самый дешёвый кран, который нашли на барахолке. Встроенную технику вытащили, оставив зияющие дыры в гарнитуре.
Когда Галина Петровна пришла за ключами, квартира выглядела странно. Обои и пол были шикарными, но торчащие провода вместо бра и дыры на кухне создавали жуткий диссонанс.
Она побагровела.
— Это что такое?! Вы что натворили, вандалы?! Где техника?!
— Техника куплена нами, вот чеки, — я показала ей копии. — Мы забрали своё. Квартира ваша, ремонт — стены, пол, потолок — на месте. Мы даже плинтуса оставили, хотя они тоже денег стоят. Сдавайте.
Она хватала ртом воздух, грозилась полицией, проклинало нас до седьмого колена.
— Ноги вашей здесь больше не будет! Ты, — она ткнула пальцем в Олега, — мне больше не сын, раз позволил этой змее обобрать мать!
Олег положил ключи на тумбочку.
— Ключи на столе, мама. Как ты и просила. Прощай.
Часть 3. На дне
Мы сняли крохотную «однушку» на окраине. Старый фонд, запах сырости, соседи-алкоголики. Контраст с той светлой, чистой квартирой, которую мы сделали, был убийственным.
Начались самые тяжелые месяцы в нашей жизни. Денег не было совсем. Залог за аренду, переезд, кредит за технику (которая теперь стояла в тесной кухне, занимая половину места) съели остатки зарплат.
Я работала на полторы ставки. Приходила домой, падала на диван и просто лежала, глядя в потолок с желтыми разводами. Ноги гудели так, будто я прошла марафон. В больнице тоже было непросто: сезон гриппа, пациенты нервные, врачи злые. Но там я хотя бы чувствовала себя нужной. А дома...
Дома был Олег. Он сломался. Предательство матери ударило по нему сильнее, чем я думала. Он ходил на работу, возвращался и молчал. Он перестал улыбаться. Иногда я просыпалась ночью и видела, что он сидит на кухне в темноте.
— Может, я был неправ? — сказал он однажды. — Может, надо было оставить ей всё? Она же мама.
— Олег, — я села рядом, взяла его за руку. — Она продала ваши отношения за сорок тысяч в месяц. Ты не виноват. Но если бы мы прогнулись, она бы нас раздавила. Ты сейчас учишься жить без её одобрения. Это больно, как отрывать пластырь с кожей. Но это заживет.
Нам пришлось учиться экономить на еде. Макароны, картошка, курица только по праздникам. Я научилась готовить суп из ничего. Но самое страшное было не безденежье, а чувство безысходности. Казалось, мы никогда не выберемся из этой ямы.
Часть 4. Чужая красивая жизнь
Через общих знакомых до нас доходили слухи. Галина Петровна действительно сдала квартиру. И, как она и хотела, дорого. Нашла какую-то «приличную пару из IT», как она всем рассказывала. Хвасталась соседкам, что сын — неудачник, а она вот — бизнес-леди на пенсии.
Видели её фото в соцсетях (у меня был фейковый аккаунт, каюсь, подглядывала). Новая шуба. Поездка в Кисловодск. Она сияла. Ей было хорошо. Без нас.
Меня душила злость. Почему так? Почему мы, честные и трудолюбивые, считаем копейки в клоповнике, а она, обманувшая родного сына, живет припеваючи на нашем труде? Где справедливость?
— Забудь, — говорил Олег, когда видел, как я сжимаю телефон. — Это больше не наша история.
Он потихоньку приходил в себя. Нашел подработку — по выходным таксовал на старенькой отцовской «девятке», которая досталась ему еще до свадьбы. Мы начали откладывать. По тысяче, по две. В банку из-под кофе.
— Мы купим своё, — сказал он однажды твердо. — Не «бабушкино», не наследственное. Своё. Пусть это будет студия в бетоне за окружной, но никто не посмеет потребовать ключи на стол.
Это стало нашей целью. Мы перестали оглядываться назад и начали смотреть вперед. Злость переплавилась в топливо.
Часть 5. Звоночки
Прошло полгода. Мы немного выдохнули. Закрыли кредит за технику, накопили на первый взнос по ипотеке (минимальный, но банк предварительно одобрил). Жизнь входила в колею. Мы даже позволили себе сходить в кино — первый раз за год.
И тут начались странности.
Сначала мне позвонила бывшая соседка по той квартире, тётя Валя.
— Мариночка, а вы что, совсем с матерью не общаетесь?
— Нет, тётя Валь. А что случилось?
— Да там у неё... шум какой-то постоянно. Собака воет днями и ночами. И компании какие-то ходят странные. Я Галине звонила, она говорит: «Не выдумывай, там приличные люди живут, программисты». А какие программисты? Там музыка до трех ночи долбит.
Я передала разговор Олегу. Он лишь пожал плечами:
— Она взрослая женщина, сама выбирала жильцов. Пусть сама и разбирается.
Через неделю снова звонок.
— Марин, там полиция приезжала! Драка была на лестничной клетке. Эти ваши квартиранты дверь выломали кому-то.
Я ничего не ответила. Сердце ёкнуло, но я напомнила себе: «Не моя проблема».
Но проблема сама нашла нас.
Часть 6. Катастрофа
Был дождливый ноябрьский вечер. Мы ужинали, обсуждая планировку будущей квартиры (мы наконец-то выбрали вариант в новостройке). Телефон Олега зазвонил. На экране высветилось: «Мама».
Он смотрел на экран секунд десять. Потом всё-таки взял трубку, включив громкую связь.
— Алло.
Из динамика донесся не голос, а вой.
— Олег! Сынок! Приезжай срочно! Они сбежали! Они всё разгромили! Олег, тут потоп, соседи снизу ломятся, полиция... Я не знаю, что делать! У меня сердце...
Олег побледнел. Врач во мне включился автоматически: «Сердце» — это может быть манипуляция, а может и инфаркт.
— Едем, — коротко сказал он.
Когда мы вошли в квартиру, я не сразу поняла, куда мы попали.
Того запаха свежего ремонта больше не было. Пахло псиной, прокисшим пивом и какой-то гарью.
«Интеллигентная пара» оказалась не совсем интеллигентной. И, судя по всему, не парой, а целым табором.
Наш идеальный ламинат вздулся горбами — видимо, собака мочилась прямо на пол, и не один раз. Обои в коридоре висели лохмотьями. Натяжной потолок в кухне провис огромным пузырем — соседи сверху нас не топили, это «жильцы» умудрились сорвать кран.
Но самое страшное было в комнатах. Стены... наши стены цвета «топленое молоко» были разрисованы маркерами, где-то пробиты кулаком или чем-то тяжелым. Дверь в ванную выбита с "мясом".
Галина Петровна сидела на единственном уцелевшем табурете посреди этого хаоса. В той самой шубе, купленной на деньги с аренды. Она выглядела маленькой, старой и жалкой.
— Они съехали ночью, — бормотала она, раскачиваясь. — Не заплатили за два месяца. Сказали, завтра отдадут. Трубку не берут. А тут...
В квартиру заглянул злой сосед снизу:
— Галина Петровна! Вы платить будете? У меня там евроремонт плавает! Я в суд подам!
— Сынок... — она подняла глаза на Олега. — Поговори с ним. И надо тут... прибрать. И кран починить. Ты же умеешь. У тебя руки золотые.
Часть 7. Выбор
Я стояла и смотрела на руины нашего труда. Год назад я бы, наверное, закатала рукава и бросилась мыть, спасать, чинить. Потому что «семья», потому что «надо помогать».
Но сейчас я видела перед собой не маму мужа, а чужую женщину, которая хотела легких денег, но не хотела ответственности.
Олег прошел по квартире. Заглянул в ванную, перешагнул через кучу мусора в гостиной. Остановился перед матерью.
— У меня нет денег платить твоим соседям, мам, — сказал он спокойно.
— Но у вас же есть накопления! Вы же на ипотеку копили! — воскликнула она, и тут же осеклась, поняв, что сболтнула лишнее (значит, знала, следила, надеялась). — Сынок, ну займи! Я отдам... потом. С пенсии. И помоги ремонт восстановить. Не могу же я в этом жить. А сдавать такое никто не возьмет.
Олег посмотрел на меня. Я не качала головой, не делала знаков. Я просто ждала. Это был его экзамен.
Он присел перед ней на корточки, но не взял за руку.
— Мама, ты хотела бизнес. Ты сказала, что квартира — это твой актив. Бизнес прогорел. Бывает. Взрослые люди решают проблемы своего бизнеса сами.
— Ты бросишь мать в беде? — она включила привычную пластинку, давя на жалость. — Из-за денег?
— Не из-за денег, — тихо ответил Олег. — Из-за того, что ты предала нас. Мы сделали тебе дворец, а ты выгнала нас на улицу. Теперь у тебя есть руины. Это твой выбор. У нас завтра сделка у нотариуса. Мы покупаем свою квартиру. Денег лишних нет ни копейки. И времени нет — мне работать надо, чтобы ипотеку платить.
Он выпрямился.
— Ключи я тебе вернул полгода назад. Запасных у меня нет. Вызови сантехника из ЖЭКа, он перекроет воду. И продавай шубу, чтобы расплатиться с соседями.
— Олег! — крикнула она нам в спину. В голосе был ужас.
Мы вышли из подъезда. На улице шел мокрый снег, но мне показалось, что воздух стал чистым и свежим.
Часть 8. Горькая победа
Мы шли к машине молча. Олег сел за руль, положил руки на руль и уткнулся в них лбом. Его плечи затряслись. Я обняла его, прижалась щекой к куртке.
— Всё правильно, — шептала я. — Ты всё сделал правильно.
— Жалко её, — глухо сказал он. — Дура она старая.
— Жалко, — согласилась я. — Но если мы сейчас впряжемся, мы снова окажемся там же, где были. Мы потеряем себя.
Мы купили ту студию. Голые бетонные стены, двадцать восемь квадратов. Зато ключи были только у нас.
Первая ночь в новой квартире. Мы спали на надувном матрасе прямо на бетоне. Пахло пылью и сырым цементом. Но для меня это был лучший запах в мире. Запах свободы.
Галина Петровна звонила еще пару раз, потом перестала. Соседка рассказала, что она продала дачу, чтобы расплатиться с долгами и сделать хоть какой-то косметический ремонт. Живет теперь скромно, квартирантов больше не пускает. Ходит в церковь, жалуется всем на неблагодарного сына.
Мне иногда бывает грустно. Грустно от того, что семья могла быть другой. Что мы могли бы собираться за большим столом, лепить пельмени, нянчить будущих внуков. Но этой семьи не случилось. Её разрушила жадность.
Мы потеряли деньги, силы, нервы и веру в людей. Это была дорогая цена. Но мы обрели главное: мы стали взрослыми. Мы стали настоящей семьей — я и Олег. И наш бетонный замок — самая надежная крепость, потому что мы построили её сами, на фундаменте из правды, а не на зыбком песке чужой «милости».
А ремонт... Ремонт мы сделаем. Потихоньку. Сами. И никто, слышите, никто больше не скажет нам: «Ключи на стол».