Знаете, как звучит предательство? Не как выстрел и не как битое стекло. Оно звучит как сухой, царапающий скрежет металла о металл, когда твой родной ключ вдруг перестает входить в замочную скважину твоей собственной двери.
Я стояла на лестничной клетке, и сумка с дачными яблоками оттягивала плечо. В подъезде пахло жареным луком и сыростью — обычный запах ноября. Пять минут назад я была просто усталой женщиной, которая мечтает принять ванну и заварить чай с чабрецом. А теперь я стояла перед дверью, которую открывала тридцать лет подряд, и не могла попасть домой.
Замок был новым. Не просто другим — он блестел наглым, дешевым хромом, словно насмехаясь над моей старой, обитой дерматином дверью.
Первая мысль была глупой, старческой: «Этаж перепутала». Я даже отступила на шаг, задрала голову, глядя на номер квартиры. Сорок вторая. Моя. Коврик у двери — мой, с вытертым краем. А замок — чужой.
Внутри квартиры, за этой глухой преградой, работал телевизор. Я услышала приглушенный смех и звон посуды. Моей посуды. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле, мешая дышать. Я нажала на кнопку звонка, надеясь, что это какая-то чудовищная ошибка, розыгрыш, сон. Но шаги, которые приблизились к двери, были тяжелыми и совершенно мне незнакомыми.
— Кто там ещё? — рявкнул грубый мужской бас.
И в этот момент я поняла: моя жизнь, мой уютный мир, который я строила по кирпичику после смерти мужа, только что рухнул. Меня вычеркнули.
Часть 1. Синдром доброй тётушки
Всё началось месяц назад, в такой же серый, промозглый вторник.
Я тогда собиралась закрывать дачный сезон. Знаете это чувство, когда город душит, а на даче, среди последних астр и опавшей листвы, дышится легко? Я планировала уехать на месяц: пожить в тишине, перечитать Чехова, сварить варенье из антоновки.
Звонок в дверь был нежданным. На пороге стояла Света.
Света — это, как бы вам объяснить... «седьмая вода на киселе». Племянница моей троюродной сестры. Мы виделись-то всего пару раз на похоронах и свадьбах. Но передо мной стояло не малознакомое лицо, а воплощение вселенской скорби.
— Тётя Таня! — Она бросилась мне на шею, обдавая запахом дешевых духов и табака. — Спасите, ради Христа! Больше идти некуда!
Мы сидели на кухне. Я наливала ей чай в свою любимую чашку — тонкий фарфор, подарок покойного мужа, — а она, размазывая тушь по щекам, рассказывала страшные вещи. Муж бьет, выгнал из дома в чем была, денег нет, работы нет, жить негде.
Она умела рассказывать. Я слушала, и во мне просыпался проклятый «педагогический инстинкт». Тот самый, который заставляет учителей жалеть двоечников и хулиганов, видя в них «недолюбленных детей». Света выглядела жалкой: стоптанные сапоги, дрожащие руки.
— Мне бы только недельку, тёть Тань, — шмыгала она носом, сжимая мою чашку так, что я боялась — раздавит. — Я работу найду, комнату сниму. Я же не нахлебница какая. Просто... ну кто, если не родня?
И я, старая дура, растаяла.
— Светочка, — сказала я, накрывая её руку своей. — Конечно, оставайся. Тем более, я завтра на дачу уезжаю. Квартира пустая будет. Живи неделю, приходи в себя. Только цветы поливай и кота соседского не пугай, если на балкон залезет.
Я видела, как в её глазах мелькнуло что-то... странное. Острое, оценивающее. Но тогда я списала это на нервное напряжение. Она клялась и божилась, что всё будет в порядке, что она будет тише воды, ниже травы.
Я оставила ей ключи. Дубликат.
Уезжала я со спокойной душой. Даже радовалась, что сделала доброе дело. На даче связь ловила плохо, и это было мне на руку. Я отключилась от мира. Гуляла по лесу, топила печь, читала. Света пару раз присылала короткие смс: «Всё хорошо, цветы полила», «Спасибо вам огромное, вы святая женщина».
Я планировала вернуться в первых числах декабря. Но на третью неделю у меня вдруг разболелся зуб. Да так, что ни полоскания содой, ни анальгин не помогали. Щеку раздуло, температура поднялась. Пришлось срочно собираться. Звонить Свете я не стала — телефон разрядился ещё в электричке, да и зачем? Неделя-то давно прошла. Я была уверена, что ключи она оставила у соседки, Веры Павловны, как мы и договаривались, а сама давно съехала.
И вот я здесь. С флюсом, с сумкой яблок и перед закрытой дверью.
— Кто там? — повторил голос за дверью.
— Это хозяйка! — крикнула я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Татьяна Михайловна! Откройте немедленно!
За дверью повисла тишина. Потом послышалось шуршание, шепот. Я нажала на звонок еще раз, длинно, требовательно.
Щелкнул замок. Дверь приоткрылась, но не распахнулась — её удерживала цепочка. В щели показалось лицо мужчины. Лет сорок пять, небритый, в застиранной майке-алкоголичке. Глаза мутные, наглые.
— Какая еще хозяйка? — буркнул он, обдавая меня запахом перегара. — Хозяйка тут Света. А ты кто такая, бабка?
Меня словно кипятком ошпарило. «Бабка».
— Я собственница этой квартиры! — Я дернула дверь на себя, но цепочка натянулась. — Где Света? Позовите её сейчас же!
Мужик хмыкнул и обернулся вглубь коридора: — Светка! Тут какая-то старая пришла, говорит, хата её.
Из глубины моей квартиры, шлепая моими же домашними тапочками, выплыла Света. Я едва узнала её. Куда делась та забитая, заплаканная мышка? На ней был мой махровый халат — тот самый, который я берегу для особых случаев, после бани. Волосы накручены на бигуди, в руке — бутерброд с колбасой.
Она подошла к двери, лениво жуя, и посмотрела на меня не как на спасительницу, а как на назойливую муху.
— Ой, тёть Тань... — протянула она разочарованно. — А ты чего так рано? Ты ж говорила, месяц тебя не будет.
— Света, что происходит? — Я задыхалась от возмущения. — Кто этот мужчина? Почему замок сменен? Открывай немедленно!
Света переглянулась со своим сожителем и ухмыльнулась.
— Тёть Тань, ты не кипятись. Тебе вредно в таком возрасте нервничать. Мы тут живем теперь. У нас семья, понимаешь? Любовь. А замок сменили, потому что я ключи потеряла. Не оставлять же квартиру открытой.
— Какая семья? Какая любовь?! — Я уже кричала, забыв про интеллигентность. — Срок был — неделя! Собирайте вещи и уматывайте сию секунду!
Света изменилась в лице. Маска ленивого безразличия слетела, обнажив хабалистую, рыночную злобу.
— Слышь, тётка, — процедила она через щель. — Ты давай, вали отсюда. Ты сама сказала: «Живи сколько хочешь». Мы ремонт тут затеяли, обои твои старые ободрали уже. И вообще... — она понизила голос до ядовитого шепота, — у меня свидетель есть, Вадик вот, что ты мне квартиру подарила. Устно. Так что нечего тут права качать. Иди к соседке своей, проспись.
— Что?! — Я опешила настолько, что выронила сумку. Яблоки с глухим стуком раскатились по бетонному полу.
— Вадик, закрой дверь, дует, — бросила Света, разворачиваясь спиной.
— Эй! Стой! — Я попыталась просунуть руку в щель, но Вадик с силой толкнул дверь.
Металл ударил меня по пальцам. Я вскрикнула, отдергивая руку. Дверь захлопнулась с лязгом, похожим на выстрел. Щелкнул один оборот замка, потом второй, потом третий.
Я осталась в подъезде. Одна. С больным зубом, ушибленной рукой и раскатившимися по грязному полу яблоками.
Внутри заиграла музыка. Громко, на всю катушку. Это был мой музыкальный центр. Они включили «Радио Шансон».
Я стояла и смотрела на глазок двери, который теперь был черным и слепым. В голове было пусто, только одна мысль билась, как пойманная птица: «Они не просто зашли. Они окопались».
Снизу хлопнула дверь подъезда, кто-то из соседей поднимался по лестнице. Мне стало невыносимо стыдно. Стыдно за свою беспомощность, за свой халат, за эти рассыпанные яблоки. Но сквозь стыд и шок начало пробиваться другое чувство. Холодное, жесткое.
Я нагнулась, подняла одно яблоко. Антоновка. Твердая, кислая. Сжала его в руке так, что побелели костяшки.
— Ну нет, дорогая, — прошептала я двери. — Подарила, говоришь?
Я развернулась и пошла к квартире Веры Павловны, соседки. Но не плакать в жилетку. Я шла за телефоном участкового.
Часть 2. Закон джунглей и бумага с печатью
Вера Павловна, моя соседка, открыла дверь в бигудях и с маской из огурцов на лице. Увидев меня — с раздутой щекой, грязную, с одним яблоком в руке — она ахнула так, что огурец с левого глаза шлепнулся на пол.
— Танька? Ты чего? Тебя ж ограбили?
— Хуже, Вер, — выдохнула я, переступая порог её квартиры. — Меня оккупировали.
Следующие два часа прошли как в тумане. Вера, боевая женщина, которая в девяностые челночила в Турцию, сразу взяла командование на себя. Налила мне валерьянки, дала лед для щеки и сунула в руки телефон.
— Звони 112. Говори: незаконное проникновение, захват жилья. Не мямли, Таня. Интеллигентность свою в карман спрячь.
Полиция приехала через сорок минут. Два молодых парня, уставшие, с серыми лицами. Я, ковыляя, повела их к своей двери. Вера Павловна шла следом как группа поддержки.
Звонок. Тишина. Еще звонок.
Дверь открылась. Но не на цепочку. Света распахнула её широко, с улыбкой мученицы. Она успела переодеться: халат сменила на скромную кофточку, волосы расчесала. Вадик исчез.
— Ой, полиция? — захлопала она ресницами. — Как хорошо, что вы приехали! Тётя Таня совсем плоха стала, скандалит, ломится...
— Гражданочка, — устало перебил её сержант. — Документы на квартиру есть?
И тут Света сделала то, от чего у меня ноги подкосились. Она вынесла папку. Мою папку с документами, которая лежала в нижнем ящике секретера.
— Вот, смотрите, — она протянула им старую доверенность, которую я писала пять лет назад на другую родственницу для получения посылки, и какую-то ксерокопию моего паспорта. — Мы с тётей договорились. Я живу, ухаживаю за квартирой. А она теперь говорит — уходи. А я ремонт начала, деньги вложила...
Сержант пробежал глазами по бумажкам, даже не вчитываясь.
— Так, женщины. У вас тут гражданско-правовые отношения. Мы в это не лезем.
— Как не лезете?! — задохнулась я. — Это моя квартира! Я собственник! Она лжет! Эта доверенность просрочена!
— Бабуль, — поморщился второй полицейский. — Вы её пустили? Пустили. Ключи дали? Дали. Вещи её там есть? Есть. Значит, это не взлом. Если хотите выселять — идите в суд. Подавайте иск, получайте решение, приходите с приставами. А мы выкидывать людей на мороз права не имеем. Зима на носу.
— Но она замки сменила! — Я схватила сержанта за рукав. — Я домой попасть не могу! Мне ночевать негде!
Света за его спиной скорбно вздохнула:
— Тёть Тань, ну зачем ты так? Я же говорила: переночуй у соседки, успокойся. Завтра поговорим. Вадик вон боится выходить, ты так кричала...
Полицейские переглянулись. Для них это была бытовуха: старая женщина, возможно в маразме (так Света это подала), и молодая родственница, которая «ухаживает».
— В общем так, — отрезал сержант. — Пишите заявления оба. Мы примем. Но выселять никого сегодня не будем. Разбирайтесь в суде.
Они ушли. Просто развернулись и ушли под звук тяжелых ботинок по ступеням. Света посмотрела на меня победно, с холодной, змеиной усмешкой, и тихо сказала, так, чтобы Вера Павловна не слышала:
— Пойдешь в суд — я хату спалю. Случайно. Проводка старая, сама знаешь.
Дверь захлопнулась. Я осталась стоять в коридоре, чувствуя, как внутри что-то умирает. Моя вера в закон, в людей, в справедливость — всё это рассыпалось в прах.
— Ничего, — Вера Павловна положила тяжелую руку мне на плечо. — Переночуешь у меня. Утро вечера мудренее. Но запомни, Таня: по-хорошему с ними уже нельзя.
Этой ночью я не спала. Я лежала на диване у Веры и через стенку слышала, как в моей квартире двигают мебель. Мою мебель. Они переставляли мою жизнь под себя.
Часть 3. Осада и предательство вещей
Утро началось не с кофе, а с осознания катастрофы. Я была бездомной. С паспортом, с пропиской в этой самой квартире, но бездомной.
Вера Павловна ушла на рынок, оставив мне ключи. Я сидела у глазка её двери, как шпион. Это было унизительно, но я должна была знать врага в лицо.
Около десяти утра дверь моей квартиры открылась. Вышел Вадик. На нем была куртка моего покойного мужа. Кожаная, добротная, которую я хранила в чехле, периодически проветривая. На его грузных плечах она сидела мешком, рукава были коротки.
Меня затрясло. Это было не просто воровство. Это было осквернение памяти. Он смачно плюнул на лестничную площадку, пнул мой коврик и пошел вниз. В руках у него была сумка. Большая, клетчатая, "челночная".
Что там? Хрусталь? Мои книги? Зимняя обувь?
Я метнулась к окну на кухне. Вадик вышел из подъезда и направился к ломбарду за углом. Я знала этот ломбард, там принимали всё подряд, не задавая вопросов.
Внутри меня поднялась волна горячей ярости. Слезы высохли. Если вчера я была жертвой, то сегодня я становилась охотником.
Я вернулась к глазку. Через час пришла Света. Не одна. С ней была пара — молодые ребята, студенты на вид.
— ...район тихий, соседи спокойные, — донесся до меня её елейный голосок. — Комната светлая, бабушка-хозяйка умерла полгода назад, так что никто беспокоить не будет.
Я прижалась ухом к холодному металлу двери. Умерла? Я?!
— А документы? — спросил парень.
— Ой, да всё есть, муж вечером привезет, покажет. Вы пока смотрите, залог можете оставить, а то желающих много.
Она сдавала мою квартиру! Пока я жива, пока я за стеной!
Я хотела выскочить, закричать, вцепиться ей в волосы. Но вовремя остановилась. Что это даст? Света скажет, что я сумасшедшая соседка. Ребята убегут, а она найдет других, менее щепетильных.
Мне нужен был план. Не истерика, а холодный, расчетливый план. Как на уроке, когда нужно успокоить взбесившийся класс: нельзя кричать, нужно найти лидера и нейтрализовать его.
Я вернулась в комнату Веры и достала блокнот.
- Документы. Оригиналы у меня были с собой в той сумке, с которой я уехала на дачу? Нет. Я взяла только паспорт и пенсионное. Свидетельство о собственности (старое, розовое) осталось в квартире, в той самой папке, которой махала Света.
- Ключи. У меня их нет.
- Союзники. Вера Павловна. Полиция (пока минус).
Мне нужно было подтверждение права собственности. Свежее. Сегодняшнее. Чтобы ни одна сволочь в погонах не сказала «гражданско-правовые отношения».
Я оделась. Вещи Веры Павловны были мне великоваты, но выбирать не приходилось.
— Ты куда? — спросила вернувшаяся соседка.
— В МФЦ, — ответила я. — Я иду доказывать, что я жива.
Выходя из подъезда, я столкнулась с Вадиком, возвращающимся из ломбарда. Он шел налегке, довольный, похлопывая себя по карману. Увидев меня, он загоготал:
— Чё, бабка, гуляешь? Смотри не простудись, лечить некому будет.
Я посмотрела ему прямо в мутные глаза.
— Носи куртку аккуратно, Вадик, — сказала я тихо. — В ней хоронили прошлого владельца. Примета плохая.
Улыбка сползла с его лица. Он суеверно дернул плечом. Мелочь, а приятно. Я шла к остановке, и ветер бил мне в лицо, но мне уже не было холодно. Я шла воевать.
Часть 4. Бумажный щит
МФЦ встретил меня гулом очереди и запахом кофе из автомата. Раньше я боялась этих казенных домов, всех этих талончиков и электронных очередей. Но сегодня я шла как танк.
Девушка в окошке посмотрела на меня равнодушно:
— Выписка из ЕГРН? Платно. Ждать три дня.
— Девушка, — я наклонилась к стеклу. — У меня в квартире посторонние люди. Они продают мои вещи. Мне нужна выписка сейчас. С печатью. Срочная.
— Система не позволяет...
— Позовите руководителя, — мой голос приобрел те самые «учительские» нотки, от которых у школьников холодело внутри. — Я заслуженный учитель России. Я не уйду отсюда без бумаги, подтверждающей, что я хозяйка своего дома.
Руководительница оказалась моей бывшей ученицей. Леночка Соколова, выпуск 2005 года. Увидев меня, она побледнела, потом покраснела. Через пятнадцать минут у меня на руках была выписка. С синей гербовой печатью. Где черным по белому было написано: Собственник — Татьяна Михайловна Ларина. Единственный. Никаких обременений.
— Спасибо, Лена, — сказала я, пряча драгоценный лист в файл.
— Татьяна Михайловна, может, вам помощь нужна? Юрист? — спросила она встревоженно.
— Нет, Леночка. Юрист тут не поможет. Тут хирург нужен. Вскрывать нарыв буду.
По дороге назад я зашла в хозяйственный магазин. Купила новый замок. Самый дорогой, какой был. "Гардиан", тяжелый, как кирпич. И еще я купила дверной глазок с камерой записи — продавец сказал, работает от батареек и пишет на флешку.
Возвращаясь во двор, я увидела, как от моего подъезда отъезжает Газель. Грузовая.
Сердце упало. Что они вывозят? Холодильник? Стиральную машину?
Я побежала. Забыв про возраст, про больной зуб, про сердце. Газель уже свернула за угол. Я ворвалась в подъезд, взлетела на третий этаж.
Дверь была закрыта. Тихо.
Я приложила ухо. Тишина.
Я позвонила Вере.
— Они ушли?
— Ушли, Тань. Оба. Час назад. Погрузили что-то в машину и уехали. Сказали соседке снизу, что на дачу хлам вывозят.
Я сползла по стене. Они вывезли мою библиотеку. Я поняла это с пугающей ясностью. Вадик таскал тяжелые коробки. Книги. Мои книги, которые я собирала всю жизнь. Редкие издания, подписные, с пометками на полях...
Это был удар под дых. Они не просто жили. Они мародерили. Они знали, что их выгонят, и решили выжать из квартиры максимум, пока есть время.
Я сидела на грязном полу подъезда, прижимая к груди выписку из ЕГРН и новый замок. Слезы текли по щекам, но это были последние слезы.
— Ну всё, Света, — прошептала я. — Теперь никаких переговоров.
Я достала телефон и набрала номер не полиции, а частной службы вскрытия замков.
— Здравствуйте. Я потеряла ключи. Документы на руках. Сможете приехать через час? Да. И мне нужно, чтобы вы не просто открыли, а сразу врезали новый.
Затем я набрала участкового. Не дежурную часть, а личный мобильный нашего участкового, который мне дала Лена в МФЦ (у нее были свои связи).
— Алло, лейтенант Волков? Это Татьяна Михайловна. Через час я буду вскрывать свою квартиру. Там могут быть посторонние или их вещи. Мне нужно ваше присутствие, чтобы зафиксировать кражу. И если вы не приедете, я позвоню в прокуратуру и скажу, что вы покрываете мародеров. Да, я жду.
Ставки сделаны.
Часть 5. Момент истины
Мастер по замкам приехал на старенькой "Ниве". Крепкий мужик с чемоданчиком.
— Документы? — спросил он деловито.
Я показала паспорт и свежую выписку.
— Ага. А прописка? Совпадает. Ну что, бабуля, ломаем?
— Ломаем, сынок. Аккуратно, но наверняка.
Участковый Волков подошел через пять минут. Молодой, недовольный, жующий жвачку.
— Опять вы? Вчера ж наряд был. Сказали — в суд.
— Вчера у меня не было вот этого, — я сунула ему под нос выписку. — И вчера они не вывезли половину моего имущества. Вы будете свидетелем, лейтенант. Или соучастником бездействия. Выбирайте.
Он хмыкнул, но остался стоять, прислонившись к перилам.
Завизжала дрель. Звук был пронзительный, визжащий, как бормашина. Металлическая стружка сыпалась на коврик. Я смотрела на это завороженно. Этот замок, который поставил Вадик, был символом их власти надо мной. И сейчас этот символ уничтожали.
— Готово, — сказал мастер через пару минут. Щелчок. Дверь подалась.
Я толкнула её рукой.
Запах ударил в нос сразу. Запах чужой жизни. Прокуренный, кислый, с примесью дешевого освежителя воздуха.
Я шагнула внутрь. За мной вошел участковый.
Квартира была неузнаваема. Не потому, что сделали ремонт — никакого ремонта не было. Был погром.
На полу валялись пустые бутылки. Шторы были сорваны. На моем полированном столе — следы от горячих кружек и окурки в блюдце.
Но главное — полки. Книжные полки были пусты. Сиротливо зияли дыры там, где стояли собрания сочинений Толстого, Чехова, Диккенса.
— Вот, — сказала я, указывая дрожащей рукой на пустые стеллажи. — Фиксируйте, лейтенант. Кража в особо крупном размере.
Волков присвистнул.
— Да уж... Весело погуляли.
В этот момент в коридоре послышались шаги. Дверь подъезда хлопнула. Лифт загудел.
Мы замерли.
Ключ заскрежетал в замке. Но замок был уже высверлен. Дверь просто открылась от толчка.
На пороге стояла Света с полными пакетами продуктов и Вадик с ящиком пива.
Немая сцена длилась секунды три.
— Э... — выдавил Вадик. — Вы чё тут?
— Здравствуй, Света, — сказала я. Мой голос был спокойным, ледяным. — А мы тут инвентаризацию проводим.
Света выронила пакеты. Яйца разбились, растекаясь желтой лужей по моему паркету.
— Тёть Тань... мы... мы хотели сюрприз...
— Сюрприз удался, — кивнула я. — Лейтенант, задерживайте.
Часть 6. Контратака "бедной овечки"
Света сориентировалась мгновенно. Она упала на колени прямо в лужу из яиц.
— Дяденька полицейский! Она врет! Мы не крали! Мы в макулатуру сдали, старые книги, пыль одна! Тётя Таня сама просила убраться! У нее склероз!
Она рыдала так натурально, что Станиславский бы аплодировал. Вадик, поняв, что дело пахнет жареным, попытался бочком выйти из квартиры.
— Стоять! — рявкнул Волков. Теперь, когда он видел разгром и пустые полки, его профессиональное чутье проснулось. Это была уже не "бытовуха", а "палка" — раскрытое преступление. — Документики!
Вадик дернулся, но мастер по замкам, который все еще стоял в дверях с монтировкой в руке, выразительно постучал железякой по ладони. Вадик сдулся.
— Света, — я подошла к племяннице. Она сидела на полу, размазывая сопли. — Где квитанция из скупки? Куда книги дели?
— Не знаю я! — взвизгнула она. — Ты старая ведьма! Жалко тебе бумаги для родной крови? У меня долги! Коллекторы звонят! Мне жить не на что!
И тут маска слетела окончательно.
— Да ты должна сдохнуть уже была! — заорала она мне в лицо, брызгая слюной. — У тебя трехкомнатная, одна живешь, как сыр в масле! А я по углам скитаюсь! Несправедливо это! Бог велел делиться!
Я смотрела на нее и не видела человека. Я видела черную дыру, которая засасывает всё: доброту, жалость, порядочность.
— Бог велел не красть, Света, — сказала я тихо. — Лейтенант, пишите протокол. Я подаю заявление о краже, вандализме и угрозах жизни.
— Да вы ничего не докажете! — вмешался Вадик, осмелев. — Слово против слова! Книги ваши на мусорке, пойди найди.
— А у нас камеры в подъезде, — внезапно подала голос Вера Павловна, которая незаметно вошла следом. — И на соседнем доме камера. Видно, как вы грузили. И номер Газели видно. Я уже председателю ТСЖ позвонила, он запись сохранил.
Вадик побледнел. Света перестала рыдать и посмотрела на меня с чистой, незамутненной ненавистью.
— Будь ты проклята, тётка, — прошипела она.
— В очередь, Света, в очередь, — ответила я. — Собирайте свои тряпки. У вас десять минут. Что не заберете — полетит в мусоропровод.
Часть 7. Генеральная уборка души
Следующий час был отвратительным. Под присмотром участкового Света и Вадик судорожно кидали свои вещи в пакеты.
Они пытались прихватить мой блендер.
— Поставь на место, — спокойно сказал Волков.
Они пытались забрать постельное белье.
— Это моё, — сказала я. — Снимай.
Света срывала наволочки с подушек, злобно дергая ткань. Треск рвущейся материи казался мне музыкой победы.
Когда они наконец ушли, оставив после себя запах пота и злобы, в квартире повисла тишина.
Волков дописал протокол.
— Значит так, Татьяна Михайловна. Заявление принято. Завтра к следователю. Видео с камер приобщим. Книги вряд ли найдем, скорее всего, сдали букинистам за копейки, но попробуем потрясти этого Вадика. У него уже условка была, так что расколется.
— Спасибо, Андрей, — я впервые назвала его по имени.
— Замок смените, — буркнул он, пряча папку. — И это... родню выбирайте тщательнее.
Мастер по замкам закончил работу. Новый ключ лег мне в ладонь. Тяжелый, надежный.
— Этот не вскроют, мать. Спи спокойно.
Я осталась одна.
Огляделась. Грязный пол. Пустые полки. Пятна на обоях.
Квартира казалась изнасилованной. Мне физически было больно находиться здесь. Хотелось сбежать обратно на дачу, спрятаться.
Но я взяла ведро. Налила воды. Добавила хлорки — много, чтобы глаза резало.
И начала мыть.
Я мыла пол, стирая следы их обуви. Я терла стол, смывая липкие круги. Я выкинула всю посуду, из которой они ели. Просто собрала в мешок и вынесла на помойку. Любимую чашку тоже. Света пила из неё — значит, чашка больше не моя.
С каждым движением тряпки мне становилось легче. Я смывала не просто грязь. Я смывала свою наивность. Свою привычку быть «удобной». Свой страх сказать «нет».
К вечеру квартира сияла. Она была пустой и гулкой без книг, но она была чистой. И она была моей.
Часть 8. Чашка чая и новая крепость
Прошло три дня.
Свету и Вадика таскали на допросы. Вадик, как и предсказывал участковый, «поплыл» сразу и сдал скупщика, которому они продали мои книги.
Большую часть удалось вернуть. Они лежали в коробках посреди комнаты — потрепанные, но родные. Я гладила корешки, как вернувшихся из плена детей.
Мне позвонила та самая троюродная сестра, мать Светы.
— Таня! Как тебе не стыдно! — кричала она в трубку. — Посадить девочку хочешь? Она же оступилась! Ты же педагог! Где твоё милосердие? У неё жизнь сломана!
Я стояла у окна и смотрела на первый снег, который падал на серый асфальт. Раньше я бы начала оправдываться, что-то объяснять, чувствовать вину.
— Знаешь, Галя, — сказала я спокойно. — Милосердие заканчивается там, где начинается наглость. Девочке сорок лет. Пусть учится отвечать за поступки. А насчет тюрьмы — это решит суд. Не я.
— Ты жестокая! — крикнула сестра. — Ты умрешь в одиночестве!
— Лучше в одиночестве, чем в окружении паразитов, — ответила я и нажала «отбой». Потом заблокировала номер.
Я пошла на кухню. Достала новую чашку — простую, белую, без рисунков. Купила её вчера.
Заварила свежий чай с чабрецом.
Щелкнул замок. Это пришла Вера Павловна с пирогом. У неё теперь тоже был комплект ключей — на всякий случай. Но только у неё.
— Ну как ты, подруга? — спросила она, ставя пирог на стол.
Я сделала глоток горячего чая. Тепло разлилось по телу, прогоняя остатки холода тех страшных дней.
— Знаешь, Вер, — улыбнулась я. — Никогда не чувствовала себя лучше. Оказывается, уметь защищаться — это тоже искусство. И я, кажется, сдала этот экзамен на «отлично».
Мы сидели на кухне, за окном падал снег, укрывая город белым одеялом. Книги ждали на полках. Новый замок надежно хранил покой.
Я поняла, что потеряла иллюзии, но обрела себя. И эта цена меня устраивала.
Впереди была зима. Но мне было совсем не страшно.