Рассказ написан от первого лица. Молясь о герое этого рассказа, я сплелся с ним корнями. И сердце билось - одно на двоих. А потом рассказ был дописан. Но у памяти сердца нет срока давности. Сердце помнит всё.
***
Как же знатно пахнет уклейка, печеная на костре! Рыбка она мелковатая, зато жирная. Димыч считает ее добычей несерьезной. Вот карась или лещ - другое дело. Ну и пусть ждёт своего леща! А мне и уклейка хороша.
Я переворачиваю рыбку. Из костра вырывается сноп искр и быстро гаснет. Кажется, я засыпаю. Меня обдает жаром углей. Глаза открывать совершенно не хочется.
- Гошка! - кто-то зовет меня, а потом говорит кому-то, что я «затрехсотился».
Слово какое… несуразное, так думаю я, и хочется пить. После жирненькой уклейки на углях всегда очень хочется пить. А вода родниковая рядышком. Можно и речной воды хлебнуть. Только мутновата. Да ладно. Мне сейчас и такая сойдет.
Сноп искр вырывается снова. Странное чувство. Хочется в эти искры погрузить ладони, а потом умыться ими будто снегом. Жарко… Вот бы мороженое фруктовое на палочке, чтобы несладкое… Чтобы холодное, и чтобы пить не хотелось…
Ноги пытаются двинуться направо. Там лес, прохлада среди деревьев. Цвета красивейшие. И искорки. Везде золотистые искорки. Не получается двинуться. Ноги - не мои. А чьи же? Хороший вопрос. И девчоночий хохот, звонкий, переливчатый. Ноги - дороги, коряги - бродяги… Это я рифму тренирую.
Хохот становится громче, а потом затихает, превращается в шелест. Березки тихонько переговариваются. Наверное, меня обсуждают, мол, что ему тут делать, не его это место, не человечье.
Я кое-как добираюсь до первой березки, глажу ее, а ствол у нее совсем не шершавый, гладенький, словно полированный. А вот там, у березки, я оборачиваюсь назад и вижу, что вокруг костерка сидят четверо ребят из моего взвода. Броники и каски сняли, отдыхают. «Буран» уклейкой занялся. А чего не заняться, ее там еще полведра. Я поворачиваюсь и хромаю к ним.
Мне не удивились. Протянули флягу с водой. Наконец-то я напился. Я лег в высокую траву на спину и посмотрел в небо. Непривычно видеть чистое небо, где нет беспилотников. Странно ощущать на себе полотняную сорочку и такие же полотняные штаны.
И слышу издалека:
- Го-о-о…
Очень медленно звучит, будто заевшая пластинка. Это у деда был такой проигрыватель, давно. Смотрю на ребят и вижу странность. Странно красивые ребята. У Сереги шрам был багровый на виске. Нет его. И глаза не мутно-серые, с красными прожилками, а яркие, серо-голубые. У Женьки брутальная татуха была на шее, а сейчас кожа, как у девушки. «Буран», он же Семен, ворочает рыбу, и вижу, какие у него чистые руки, ногти - как после маникюрши.
Только Владька «сиял» фингалом в пол-лица и копотью на щеке. Я вспомнил, как он этот фингал получил, и снова порадовался, что глаз у него цел остался. Хороший парень, верный.
Что-то я пытался понять, уловить что-то очень важное, и не получалось. Я сидел в шелковой идеальной траве и смотрел, как мои идеальные побратимы спокойно жарят самую лучшую - для меня! - рыбку. Сосед Димыч, который должен быть со мной на рыбалке, куда-то запропастился. Вместо него - идеальные боевые парни. Только Владька отличался - фингалом, грязью, суетливостью.
И тут я вспомнил. Серега - он же еще в двадцать втором погиб, Женька недавно, а «Буран» отлежал в госпитале, пережил четыре операции и умер уже дома - тромб оторвался. Только Владька был живой. Он был рядом сутки или минуту назад. Я снова взглянул. Их было уже трое. Владька куда-то делся.
Три витязя смотрели на меня. Я видел их и узнавал. Или не узнавал. Я любил их. Самые лучшие в мире парни. За каждого из них я бы умер без промедления. Не довелось. И каким-то особенным чутьем я понял: сейчас они меня спасали. От чего?
Вдруг мне стало страшно, отвратительно страшно, до тошноты. А Женька поманил меня к себе и показал на землю рядом. Там лежало полное мое обмундирование, еще пахнущее боем.
- Одевайся! Быстро! - скомандовал четкий «Буран». - Владьку вытащи. Рано ему. И тебе тоже. Шею ему прикрой, сзади.
Я шнуровал берцы, когда вся природа пришла в движение. Из мира вокруг меня уходили покой и благость. Где-то совсем близко война. Раз - и небо стало опасным, тем самым. И лесок в стороне мог прятать не одну единицу вражеской техники.
Ребята потушили костер и сказали мне очень серьезно:
- Храни тебя Господь!
В следующее мгновение я лежал на спине, а внутри, в животе, будто огонь горел. Звуки боя оглушали. Порох саднил глубоко в горле. Я еще ничего не успел осознать, а ко мне наклонился Владька с хриплым возгласом:
- Гошка! Ты…
Из последних сил я вскинул вверх правую руку и положил ему на затылок, на то место, где есть зазор между каской и бронежилетом. Именно в этот зазор летел осколок, и ему я предоставил свое запястье.
А дальше не помню. Ни бой, ни эвакуацию. Уже в госпитале на четвертые сутки я более-менее очухался. Молодой хирург с черными кругами вокруг глаз сказал, что руку удалось сохранить, а вот полметра кишок выкинули. Крови потерял много, но не критично.
- Доктор, мне бы голову проверить. Видения были в отключке, - попросил я.
- При контузии много странного бывает, - уклончиво ответил засыпающий на ходу врач и не стал мне никого присылать.
Еще через двое суток я ходил почти не шатаясь. Я выходил на улицу и стоял недолго, заглядывая под облака. Было тихо. Воспоминания рассыпались, но что-то заставляло меня снова и снова смотреть в небо и искать там ответы.
А потом приехали Владька с Тимуром. Они что-то получали в городе. Нашли меня. Привезли мне ящик детского питания. Это им врач обо мне рассказал. Детское питание - утеха для кишечника. Владька светит пожелтевшим фингалом и так оживленно рассказывает:
- Слушай, так интересно получилось! А ведь ты мне, можно сказать, жизнь спас. Не стал бы меня за шею хватать, прилетело бы мне аккурат в шейный позвонок.
Я неопределенно улыбаюсь и спрашиваю:
- А как там вообще?
Тимур хмурится и по-кавказски степенно говорит:
- Владислав нашел мирных, две семьи с детьми. Дом обрушился. А под ним подвал. Мы раскопали выход. Всю ночь работали. Живые, не задохнулись. У них щель небольшая оставалась.
- Я щенка услышал. На его голос пошел, - удивлялся сам себе Владька. - Они мне икону подарили.
Он залез во внутренний карман и достал бумажную икону с надписью «Святая Троица». У меня задрожала рука.
- Э, - сказал Владька. - А забери ее себе. Мне батюшка давал еще иконку.
Он пошарил в другом кармане. Там была икона Богородицы с Младенцем. Владька показал ее нам и спрятал туда же.
Я взял икону Святой Троицы и спросил то, что волновало:
- А сколько времени я первый раз был в отключке?
Ответил Тимур:
- Минуту, не больше. Ты, Игорь, лежал как мертвый и немножко улыбался.
- Мне, ребята, сон снился. Трое наших - «Буран», Женька и Серега - они в раю. Точно знаю, - я тер лоб левой рукой, что осталась цела, а ребята растерянно смотрели на меня.
- Какой Серега? - уточнил Владька.
- До тебя было. Он еще в двадцать втором погиб.
- Верю, - ёмко сказал взрослый Тимур. - Про это тебе надо с батюшкой поговорить. На бред не похоже. Ты не фантазер. У тебя мозги инженерные. Был бы ты музыкантом, как «Пианист», или актером, как «Буратино»…
Тут ребята практически одновременно взглянули на часы и вскочили. Они нажелали мне всяческих благ и ушли. А я остался один на один с иконой Святой Троицы. Такая тишина от нее разливалась, что оторопь брала.
Ночью в палату привезли молодого штурмовика Валерку, мелкого, жилистого. Ранение почки и еще куча осколков по телу. Почку удалили. Весь перевязанный, он норовил спрыгнуть с кровати и снова бежать в бой. А еще периодически он орал. Звал маму и какого-то Сашку. Лекарства не особо успокаивали его.
Я, как единственный ходячий, временно занял освободившуюся рядом кровать и шепотом говорил с ним всю ночь. Тогда, в той бессонной ночи, родилось выражение, которое удивило меня:
- Смерть - не самое плохое, что может случиться с человеком.
- А что? Инвалидность? Паралич? Рак? - спросил парень, еще не способный проститься со своим потерянным в бою здоровьем.
- Измена. Предательство. Подлость. Трусость, - сказал я.
И Валерка затих. Думал, наверное.
На следующий день пришел батюшка. Вернее не так. Ближе к обеду в палату ввалился здоровенный мужик с бородой и темными цыганскими глазами. Золотой крест висел поверх легкого броника. И пахло от него войной. Мы все подобрались, хоть и не стали по стойке «смирно».
- Ребята! Я вас вечером поисповедую. Утром молитвы вместе почитаем. И причащу. Завтра до причастия по возможности не есть и не пить. Я рано буду, - заявил он, откашлялся так, будто все внутренности наружу попросились, и продолжил: - Неправославные есть?
Худой дагестанец у окна поднял руку.
- А с тобой тоже поговорим о Господе нашем, - сказал священник и добавил: - Меня отец Михаил зовут. У всех крестики нательные есть? У кого нет?
Двое подняли руки. Отец тут же надел им кресты на черных веревочках и попрощался. Все кивнули.
- Боевой отец, - сказал Валерка.
«Боевой», - подумал я и заволновался. Исповедь - дело непростое. Нас однажды перед боем исповедовал крепенький такой батюшка. Исповедь была общая. Времени было мало. Я слушал диковинные церковные слова и чувствовал себя ратником времен Дмитрия Донского.
Тогда исповедь моя была простая. Не было еще у меня памяти об идеальном мире, где в небе нет и не будет беспилотников, а березки переговариваются между собой, где живы наши герои. А теперь я побывал ТАМ. И трое героев, а может быть, ангелов, подсказали мне, простому ратнику двадцать первого века, что осознанная жертва - это во имя спасения. Значит, она угодна Ему, Богу. Ей открывается Рай. Наши предки знали это сызмальства, как говорится, от младых ногтей. А до меня только в мои сорок дошло. Разъяснили.
Вечером, когда все основные процедуры были закончены, отец Михаил старался с исповедью не спешить. Я ушел в коридор. Негоже на исповеди присутствовать, тем более что у самого старшего из нас пострадал слух, и исповедь свою он, наверное, собирался орать неслабо.
А потом я увел отца Михаила в каморку за владениями сестры-хозяйки и по-военному четко, уверенно поведал ему свои грехи. Никаких видений рассказывать я ему не стал. Задача исповеди - не видения обсуждать. Отец Михаил положил свою лапищу мне на голову, отпустил грехи, а потом задумался и сказал:
- Слушай, брат, надо, чтобы парнишка этот, штурмовик Валера, из окна не сиганул. У него брань духовная. Дам тебе молитвослов. Почитай ему молитвы. Должен успокоиться.
- Почему я? - распирало меня от удивления.
- Ты - наш. Духом наш. Вот книжка. Изучай. Можешь каноны и молитвы к причастию почитать. Сэкономишь мне время. А оно сейчас - золотое.
Отец Михаил дал мне старенькую потертую книжку в мягком переплете. Я машинально раскрыл ее и увидел, что она пробита пулей насквозь. Пальцы мои сами потянулись к этой дырочке, а глаза вцепились в лицо отца Михаила.
- Бывает, - пожал богатырскими плечами батюшка. - Господь милостив.
В палату я нес молитвослов как драгоценный сосуд. Единственная рабочая рука дрожала. Мои соседи по палате после исповеди были очень тихими. Только Валера что-то ныл в подушку.
- Ребята! У меня приказ, - объявил я, сел рядом с Валеркой и открыл книгу. Я сначала выбрал раздел «Молитвы о болящем» и криво-косо стал читать, поглядывая на ударения. Ошибался, потом возвращался и снова читал.
Валера терпел минут десять. А потом резко сел в постели, простонал, снова упал на подушку и расплакался:
- Мама, мамочка!
- Ложись, брат! Мама дома. А тут госпиталь. Ты уже вырос. И ты герой.
- Мамочка умерла. В июне, - тоскливо сказал он.
Два месяца нет его матери. Что значит нет? Есть где-то. Я даже знаю где, если достойную жизнь прожила. Что-то ей березки нашептали. Утешили.
- Маму не мучай. Она с Господом на небе. А ты тут ее своими соплями задергал, - строго сказал я. - Молитвы слушай. Попозже мы и о ней помолимся.
И Валера затих. Молчали все. И дагестанец тоже молчал, слушал. Только глухой минометчик ворочался и постанывал. Мне очень надо было лечь, расслабить живот, но я держался. Я не представлял себе, что читаю лежа. Засну мгновенно.
Я все намеченное прочитал и с чувством сказал, глядя на икону Святой Троицы на моей тумбочке:
- Господи! Упокой душу рабы твоей Тамары, матери болящего воина Валерия.
Валера тихонько заплакал в подушку. Я потрепал его по темечку со старыми шрамами.
- Завтра Причастие. Все будет хорошо.
Я заснул, как только распрямился на кровати.
Мне снилась река и вдалеке - пригорок. Там костер с печеной золотой рыбкой и могучие витязи, которые улыбались мне. Во сне я помахал им уже здоровой правой рукой и выкрикнул громко:
- Я еще повоюю! Надо к своим возвращаться! Может, когда-нибудь увидимся! Как Бог даст!
Три витязя с улыбкой кивнули. А в речке плескалась игривая блестящая рыбка, которая, надеюсь, подождет меня. И березки еще прошепчут мне свою песню о вечной жизни и вечной любви. Господи, спаси и сохрани всех нас!
Слава Богу за всё!
священник Игорь Сильченков.
🙏 Нуждаетесь в молитве? Пишите имена родных и близких – мы помолимся.
Передайте записки о здравии и упокоении в наш молитвенный чат:
📱 WhatsApp: https://chat.whatsapp.com/BabKq7JnrqE44bQNTz1H3S
📨 Telegram: https://t.me/zapiskivhram