Его «Демон» стал иконой для поэтов-символистов, его орнаменты — азбукой модерна, а его кристаллические мазки — пророчеством для авангарда; так кем же он был, если всему этому предпочитал пристальный, почти одержимый взгляд на натуру?
Если открыть школьный учебник или пройтись по музейным залам, Михаила Врубеля почти наверняка представят как «русского символиста». Формула звучит уверенно, как подпись на табличке: коротко, понятно, обнадеживающе.
Но чем внимательнее смотришь на его картины и чем больше читаешь о нем, тем сильнее хочется добавить к этому определению хотя бы осторожное «не совсем».
Сегодня классификация Врубеля как «чистого» символиста воспринимается многими исследователями как проблемная. Его творчество то уверенно относят к символизму, то к модерну, то видят в нем предвосхищение модернизма и авангарда. Кажется, что художник постоянно ускользает от аккуратных ярлыков, которые так любит история искусства.
Откуда взялся «символист Врубель»
Начнем с того, почему вообще Врубель так прочно приклеился к символизму.
Современники, прежде всего поэты Серебряного века: Блок, Белый и другие, — увидели в его демонах, пророках и мистических видениях родственную символистскую поэтику. Его картины казались живописным эквивалентом их «мистического синтаксиса», и формула «Врубель-символист» быстро вошла в оборот.
Популярные издания и ранние исследования с готовностью подхватили эту линию: Врубель как художник видений, духовных кризисов и метафизической тревоги. Все логично — за одним исключением: сам материал его живописи постоянно сопротивляется символистскому канону.
Символизм, который не хочет «освобождаться»
Искусствовед Александр Якимович точно фиксирует внутренний конфликт в творчестве художника. По его словам, «неуправляемая материя и экстатическая эмоциональность Врубеля никогда не достигают освобождения от ценностей вкуса, религиозных инсайтов, интеллектуальных смыслов».
Что это значит в переводе с академического языка? Классический символизм стремится к редукции: к условности, к дематериализации формы, к освобождению от «лишних» чувственных деталей ради чистого знака. У Врубеля происходит обратное. Его мистические видения не отрываются от мира вещей, от натуры, от очень конкретной телесности. Он, по сути, не позволяет символу оторваться от плоти.
В результате в его живописи постоянно сосуществуют две силы: с одной стороны — символистская порывистость и стремление к невидимому, с другой — почти фанатичная привязанность к эстетическим и духовным ценностям, к «культу глубокой натуры». И эта раздвоенность плохо вписывается в привычное представление о символизме как об искусстве условности.
Модерн, модернизм и «фантастический реализм» Врубеля
Все чаще звучит мысль: формально-стилистически Врубеля точнее описывает модерн, а не символизм. Модерн — синтетический стиль архитектуры, живописи, графики и скульптуры конца XIX – начала XX века, с его текучими линиями, декоративностью и тягой к «тотальному» художественному оформлению жизни. Уже с 1890-х годов Врубель оказывается у истоков формирования этого стиля в России и фактически становится одним из создателей русского модерна.
Критики отмечали, что в лучших его работах «нет плоскостной орнаментальности и изломанной изысканности модерна», но есть тот самый «культ глубокой натуры». Врубель не уплощает мир в орнамент — он дробит его, как кристалл.
Его знаменитая «мозаичная» («кристаллическая») манера — постоянные возвращения к полотну, стирания, наложения новых мазков, грани цвета, которые позднее сравнивали с «кубистской огранкой» — выглядит уже как предчувствие авангарда. То есть вместо чистой символистской метафизики мы видим эксперимент с формой, который откровенно тянется в сторону модернизма.
Как о Врубеле спорят исследователи
Современная научная литература о Врубеле напоминает хорошо организованный, но все же спор.
Традиционная линия остается верна формуле «русский символист». Она наследует взгляду Серебряного века и видит в мистических образах Врубеля прежде всего живописную форму символистской поэзии. В популярной культуре эта версия до сих пор доминирует — она проще и привычнее.
М.М. Алленов предложил более сложную оптику, разработав концепцию «поэтики метаморфоз». Он разводит модерн и символизм по глубинным векторным направлениям: модерн ведет к индивидуализму и ницшеанству, символизм — к коллективным, почти религиозным формам опыта. В этой схеме Врубель оказывается ближе к модерну и модернизму, чем к «чистому» символизму: его герои — одиночки, а не носители коллективного мифа.
О.С. Давыдова видит в Врубеле фигуру, занимающую лидирующую позицию не только в русском символизме и модерне, но и в модернизме в целом. Для нее характерна идея двойственности: с одной стороны, «символистская плененность воображаемым», с другой — модернистский поиск абстрактной, но органически мотивированной связи между смыслом и визуальным подобием. Врубель, в ее чтении, — это не художник одного течения, а узловая точка, в которой эти течения пересекаются.
Несколько твердых фактов, которые усложняют жизнь ярлыкам
Если отвлечься от дискуссий и посмотреть на то, что уже можно считать устоявшимися фактами, картина становится еще интереснее.
1. Врубель у истоков русского модерна.
С конца 1880-х – начала 1890-х годов он не просто участвует в формировании стиля модерн в России, но и задает ему тон. Это не легенда, а зафиксированная позиция в академических изданиях и каталогах: Врубель — один из создателей русского модерна.
2. Его техника предвосхищает авангард.
«Мозаичность» живописной манеры, постоянное переписывание холста, работа с формой как с кристаллом, а не с плавной линией — все это сближает его не столько с поэтическим символизмом, сколько с будущим авангардом, кубистской огранкой формы и модернистским пересмотром оптики.
3. Процессуальность как способ мышления.
Врубеля закономерно связывают не только с модерном, но и с приближением к абстракции, экспрессионизму, модернизму в целом. Для него важен не столько законченный «иконный» образ, сколько процесс: нон-финито, смещение точки зрения, интерес к фрагменту, детали, «осколку» — это уже язык модернистского сознания.
4. Духовное содержание, которое не дематериализируется.
Да, Врубель обращается к духовному измерению в искусстве — и делает его ключевым сюжетом. Но это духовное никогда не отрывается от материальной формы, от натуры. Символизм во многом стремится к условности и дематериализации, Врубель же, наоборот, настаивает на телесной, вещественной глубине образа.
Почему формула «Врубель — символист» требует серьезной сноски
Итак, в чем же проблемность и неоднозначность привычного утверждения?
1. Хронология и контекст
Врубель формирует русский модерн параллельно развитию символизма, а не следует за ним. Он не приходит «после символистов» и не иллюстрирует их идеи; он работает в собственной зоне напряжения между стилями.
2. Метод и отношение к натуре
Символизм стремится к условности, к отвлеченным знакам, к метафизическому «сверху». Врубель строит свой «фантастический реализм» иначе: он исходит из натуры, изображенной предельно внимательно и материально, и уже на ней настраивает воображение. Его фантазия вырастает из реальности, а не подменяет ее.
3. Множественная принадлежность
Современная наука все чаще признает, что Врубель — фигура, которая не поддается однозначной классификации. Он одновременно связан с символизмом, модерном и ранним модернизмом, а его творчество образует отдельную, синтетическую парадигму, в которой эти течения переплавляются.
4. Внутренний раскол
У Врубеля в одном пространстве сосуществуют символистская экстатичность, религиозная напряженность и жесткая привязка к эстетическим ценностям, к «хорошему вкусу». Его «символизм» не доводит до конца собственный проект дематериализации — и именно поэтому оказывается столь неудобным для теоретических рамок.
Резюмируем: Врубель как отдельный климат
Сказать «Врубель — символист» — не ошибка. Но это примерно как сказать, что гроза — это «дождь»: формально верно, но слишком много всего остается за скобками.
Да, его живопись пронизана символистскими идеями, духовным поиском и мистическим видением мира. Но этот символизм постоянно переплетен с модерном, с культом натуры, с экспериментами формы, которые уже смотрят в сторону модернизма и авангарда.
В результате перед нами не «представитель течения», а целый художественный климат — с собственными фронтами, зонами напряжения и сменой погоды.
И, возможно, самое честное, что мы можем сделать по отношению к Врубелю, — признать: одна аккуратная этикетка вроде «русский символист» для него просто слишком мала.
Так куда же, по-вашему, все-таки определить Врубеля — в символисты, протомодернисты или в основатели собственного «фантастического реализма»? Поделитесь своей версией в комментариях.
Титры
Материал подготовлен Вероникой Никифоровой — искусствоведом, лектором, основательницей проекта «(Не)критично»
Я веду блог «(Не)критично», где можно прочитать и узнать новое про искусство, моду, культуру и все, что между ними. В подкасте вы можете послушать беседы с ведущими экспертами из креативных индустрий, вместе с которыми мы обсуждаем актуальные темы и проблемы мира искусства и моды. Также можете заглянуть в мой личный телеграм-канал «(Не)критичная Ника»: в нем меньше теории и истории искусства, но больше лайфстайла, личных заметок на полях и мыслей о самом насущном.
Еще почитать:
• Бронзовый бегемот и обормот: история памятника Александру III
• От Оки до Нила: невероятные приключения диорам Поленова
• «Наш авангард»: великий эксперимент в Русском музее
• «Древний ужас» Бакста: улыбка на краю апокалипсиса
• Завтрак аристократа: история одной паники на холсте