Одни клянутся, что это гениальная притча, другие — что затянутая шутка; но магия фильма в том, что обе стороны по-своему правы.
Внимание! Возможны спойлеры
«Eraserhead» («Голова-ластик») — дебютный полнометражный фильм Дэвида Линча, вышедший в 1977 году. Черно-белый, камерный, снятый в декорациях промышленного ада, он выглядит как ночной кошмар, который по какой-то причине растянули на полтора часа и запустили в кинотеатры.
Главный герой — Генри Спенсер (Джек Нэнс), скромный рабочий с ошарашенным взглядом и выдающейся прической. В его жизнь внезапно вторгается новость: подруга Мэри родила ребенка. Но ребенок — не тот младенец, которого можно аккуратно сфотографировать на фоне пеленок. Это странное существо, напоминающее помесь младенца и инопланетного эмбриона, замотанное в бинты, своеобразная маленькая мумия.
Оказавшись с этим существом в тесной, мрачной квартире, среди вечного шума промышленных механизмов, Генри постепенно погружается в психологический кризис. Фильм исследует не столько родительство как таковое, сколько те полуосознанные страхи, которые возникают, когда жизнь внезапно требует от нас взрослости — без инструкции и права отказаться.
Визуальный мир: индустриальный сон наяву
«Голова-ластик» устроен так, словно весь мир сузился до фабричных труб, пустырей и темных комнат, где вечный вечер. Черно-белая кинематография превращает индустриальный пейзаж в отражение внутреннего состояния героя: все вокруг не просто грязное и мрачное — оно как будто выжгло из себя любой намек на тепло.
Каждый кадр скомпонован с почти навязчивой тщательностью. Линч работает с пространством как с лабораторией сна: тени, провалы, неожиданные крупные планы. Звуковой дизайн — отдельная линия ужаса: постоянный гул, шорохи, скрипы создают ощущение, что мир вот-вот развалится, а зритель почему-то обязан досмотреть, чем все закончится.
Как этот кошмар вообще был снят
История создания «Головы-ластика» звучит как легенда о том, что можно сделать, если у вас есть упорство, друзья и чудовищно мало денег.
Бюджет и сроки
Фильм был снят на микроскопический по меркам кино бюджет — около 10 000 долларов — и создавался больше пяти лет, с 1971 по 1977 год. Оригинальный сценарий занимал всего 22 страницы и состоял в основном из режиссерских ремарок. Американский киноинститут (AFI), где Линч работал, сначала выделил грант, а затем отказался от дальнейшего финансирования.
Кто за все это заплатил
Фильм буквально собирался по частям: друг детства Линча Джек Фиск и его жена, актриса Сисси Спейсек, поддерживали проект; Кэтрин Кулсон — жена Джека Нэнса — работала официанткой и отдавала свои заработки на производство; помогали и родители режиссера. Сам Линч по ночам развозил Wall Street Journal, зарабатывая 48 долларов в неделю и совмещая эту работу с ночными съемками.
Производственные условия
Съемки проходили в основном ночью, в переоборудованных конюшнях и заброшенных помещениях Американского киноинститута. Линч практически поселился на площадке и провел больше года в спальне Генри — вместе с исполнителем главной роли.
Кинематографическая легенда — сцена, где Генри открывает дверь: начало и конец эпизода были сняты с интервалом примерно в восемнадцать месяцев. Время в этом фильме нестабильно не только на экране.
Главный оператор Герб Кардвелл ушел с проекта по финансовым причинам; его заменил Фредерик Элмс, который впоследствии стал важным партнером Линча. Трагически, Кардвелл скончался во сне в возрасте 35 лет еще во время производства фильма.
Актерская самоотдача
Джек Нэнс сохранял свою знаменитую прическу все годы съемок, ограничившись просьбой к режиссеру: «комнату и стул» в качестве компенсации. Линч и Нэнс репетировали сцены, разбирая их, по словам режиссера, «примерно на четверть дюйма». Эта почти маниакальная работа с деталями и создает ощущение, что в «Голове-ластике» нет случайных жестов и пауз.
Вырезанные фрагменты
Изначально фильм был примерно на двадцать минут длиннее. После неудачного пробного показа, где Линчу показалось, что звуковая дорожка «перегромлена», он сократил хронометраж до 89 минут. В монтаж не попали сцены с Кэтрин Кулсон в роли акушерки, эпизод с детьми, копающими монеты в грязи, и сцена пытки с аккумулятором. Эти фрагменты еще сильнее смещали фильм в область гротескного кошмара.
О чем все это ? 5 интерпретаций
«Голова-ластик» — один из тех фильмов, которые почти автоматически провоцируют интерпретации. Кажется, что зритель выходит из зала с легким ощущением: «я что-то должен из этого понять». Популярные прочтения складываются в несколько линий.
1. Страх отцовства и экзистенциальная паника
Самое очевидное и, возможно, самое человечное прочтение: фильм — о страхе перед родительством. Ребенок здесь — не просто ребенок, а материализация глубинного ужаса перед ответственностью, потерей контроля над собственной жизнью, невозможностью «вернуть все назад».
Родительство у Линча выглядит так, словно все худшие кошмары молодых родителей — бессонные ночи, крик, чувство вины, разрушенный быт — решили проявиться сразу и еще обзавелись несъемной оболочкой монстра.
Сам Линч называл «Голову-ластик» своей «филадельфийской историей» — город, в котором он жил до фильма, ассоциировался у него с постоянным страхом и ощущением угрозы. Этот личный контекст только усиливает чтение фильма как полного тревоги автопортрета в момент жизненного перелома.
2. Ад, чистилище и духовный опыт
Другая линия интерпретаций говорит о том, что действие фильма разворачивается не столько в городе, сколько в аду или чистилище.
Мир, где живет Генри, — это пространство бесконечного наказания: плач ребенка превращается в вечную пытку, индустриальный пейзаж напоминает о бесконечной переработке, а изоляция героя выглядит как духовное заточение. Добрачная связь Генри и Мэри в таком прочтении становится грехом, который привел их в этот постиндустриальный лимб.
Леди в Радиаторе, поющая «In Heaven, everything is fine», выступает здесь как фигура спасения — ангел или проводник в иную реальность, где страдания наконец прекращаются.
3. Психоанализ: Лакан, фрагментация и «Реальное»
Более сложные психоаналитические чтения обращаются к Лакану: мир Генри можно рассматривать как столкновение символического, воображаемого и Реального.
Странный ребенок воплощает собой именно «Реальное» — то, что не помещается в язык, в социальные роли и привычные объяснения. Его нельзя «объяснить», от него нельзя отвлечься — его плач постоянно разрывает хрупкий символический порядок, в котором Генри еще пытается держаться за образ «нормальной жизни».
Отчуждение героя, его ощущение собственной раздробленности и невозможности собрать себя — очень лакановский сюжет, спрятанный внутри индустриального кошмара.
4. Ночной кошмар как форма сознания
Существует и более прагматичная версия: все происходящее — внутренний мир Генри, его кошмар, где реальные страхи, фантазии и желания переплетаются в один непрерывный сон.
Сцена, где голова героя буквально превращается в сырье для производства ластиков, выглядит почти как самоироничный комментарий: Герой мечтает стереть все лишнее — страхи, вина, ответственность — и превратиться в предмет канцелярии, максимально далекий от драмы существования.
В этом прочтении фильм становится картиной о том, что происходит с психикой, когда реальность предъявляет счет, к которому человек не был готов.
5. Постапокалиптика и мир после катастрофы
Некоторые критики предлагают видеть в «Голове-ластике» постапокалиптический или, по крайней мере, постиндустриальный мир.
Грязный, выжженный пейзаж, странные тела, ощущение остаточного существования — все это можно прочитать как мир после экологической или техногенной катастрофы. Тогда деформации персонажей и чудовищный ребенок становятся знаком человечества, измененного радиацией и промышленным загрязнением.
Такое прочтение расширяет фильм от интимной драмы одного человека до притчи о судьбе цивилизации, слишком далеко зашедшей в поклонении машине.
Леди в радиаторе: луч света в щели батареи
Один из самых узнаваемых образов фильма — Леди в радиаторе: маленькая фигура с пухлыми щечками, поющая на импровизированной сцене, встроенной прямо в радиатор. Пространство вокруг нее похоже на миниатюрный рай: мягкий свет, отсутствие шума, странное чувство покоя.
Ее можно прочитать по-разному:
- Ангел или спасение. Она появляется в моменты максимального отчаяния Генри и предлагает простое послание: «На небесах все в порядке». Это почти детская формула утешения, звучащая на фоне максимально недетского мира.
- Фигура наслаждения. Для некоторых исследователей Леди в Радиаторе — символ способности искусства или фантазии превращать страдание в особый вид наслаждения, пусть и тревожного.
- Высшее «я». В эзотерических интерпретациях она представляет собой более высокое, освобожденное измерение личности Генри — то, к чему он стремится, но не может удержать.
- Искушение смертью. Наконец, есть и мрачное прочтение: ее песня — это соблазн окончательного выхода, обещание, что единственный способ действительно «успокоить ребенка» — выйти из этого мира.
Тот факт, что столь разные прочтения сосуществуют и продолжают множиться, много говорит о том, насколько точен, но при этом ускользающий этот образ.
О смысле сам Линч предпочел промолчать
Дэвид Линч последовательно отказывается «объяснять» свои фильмы, и «Голова-ластик» — особенно.
В одном из интервью BAFTA, когда режиссера попросили «расширить» его замечание о том, что это «самый духовный» из его фильмов, он ограничился лаконичным «No».
В книге «Catching the Big Fish» Линч рассказывает, что однажды прочел в Библии фразу, которая «связала для него все» в этом фильме на сто процентов. Какую именно — он принципиально не назвал.
Для него важно, что зритель «уже имеет все необходимое в самом фильме» и не нуждается в авторском комментарии. В этом смысле «Голова-ластик» построен как закрытая система: любое внешнее объяснение было бы лишним слоем краски на уже завершенной картине.
Как мир реагировал на «Голову-ластик»
Критики: от растерянности до восторга
Профессиональная критика на старте, мягко говоря, растерялась.
Журнал Empire в итоге поставил фильму пять звезд: критик Стив Бирд писал о нем как о работе, куда более радикальной и, парадоксальным образом, более приятной, чем многие поздние голливудские проекты Линча, отмечая сплав телесного ужаса и черного юмора.
Были и разочарованные голоса. Критик Стив Пулацки назвал фильм «в основном неинтересным упражнением в эстетике», не находя в нем глубины, достойной всех этих усилий.
Со временем критический консенсус сместился: сегодня «Голова-ластик» фигурирует в списках ключевых фильмов артхауса и экспериментального кино, а его влияние признают режиссеры самых разных поколений.
Зрители: худшее кино на свете или шедевр
Путь к зрительской любви у фильма был долог и ухабист.
Сначала «Голова-ластик» скорее отталкивал массовую публику: слишком странно, слишком медленно, слишком много вопросов и слишком мало ответов. Но постепенно он занял особую нишу midnight movie — фильмов, которые показывают в полночь для зрителей, готовых к эксперименту.
Прокатные сборы поначалу были скромными — около 22 000 долларов при бюджете в 10 000, — но «долгоиграющий» потенциал проявился быстро: в Нью-Йорке, Сан-Франциско и Лос-Анджелесе фильм годами шел в небольших кинотеатрах, собирая свою аудиторию.
Кто-то видел в фильме философскую притчу о подавленной сексуальности, кто-то — чистый кошмар без «смысла». В любом случае, мало кому удавалось остаться равнодушным.
Особый знак признания — восхищение со стороны режиссеров вроде Джона Уотерса и Стэнли Кубрика. Для нескольких поколений зрителей «Голова-ластик» стал доказательством того, что кино может позволить себе гораздо больше, чем подразумевает привычный сюжет с завязкой, кульминацией и финалом.
Для одних современных зрителей «Голова-ластик» — мучительно медленное, непроницаемое кино; для других — шедевр, который производит эффект, как минимум, незабываемого опыта. Это произведение, которое трудно «полюбить», но еще сложнее выкинуть из памяти.
Почему этот фильм нельзя стереть
«Голова-ластик» остается одним из самых загадочных и при этом влиянейших фильмов в истории кино. Он упрямо отказывается подчиняться привычной драматургии, соединяет отталкивающее и нежное, телесный ужас и почти детскую песенку о том, что «все в порядке».
Линч аккуратно закрывает за собой дверь интерпретаций, оставляя зрителю «все, что ему нужно» внутри самого фильма. В этом и есть особое качество «Головы-ластика»: каждый просмотр превращается в маленький эксперимент — не столько над фильмом, сколько над тем, кто на него смотрит.
Это не кино, которое легко полюбить, но это кино, которое трудно забыть. А иногда именно такие фильмы и остаются с нами дольше всех.
Смотрели? По шкале от «гениально» до «невыносимо» — куда вы поставите этот фильм? И почему? Жду ваше мнение в комментариях
Титры
Материал подготовлен Вероникой Никифоровой — искусствоведом, лектором, основательницей проекта «(Не)критично»
Я веду блог «(Не)критично», где можно прочитать и узнать новое про искусство, моду, культуру и все, что между ними. В подкасте вы можете послушать беседы с ведущими экспертами из креативных индустрий, вместе с которыми мы обсуждаем актуальные темы и проблемы мира искусства и моды. Также можете заглянуть в мой личный телеграм-канал «(Не)критичная Ника»: в нем меньше теории и истории искусства, но больше лайфстайла, личных заметок на полях и мыслей о самом насущном.
Еще почитать:
• Бронзовый бегемот и обормот: история памятника Александру III
• От Оки до Нила: невероятные приключения диорам Поленова
• «Наш авангард»: великий эксперимент в Русском музее
• «Древний ужас» Бакста: улыбка на краю апокалипсиса
• Завтрак аристократа: история одной паники на холсте