Я стою на лестничной площадке своего дома — нет, уже не своего — с двумя сумками у ног и двумя детьми, вцепившимися мне в рукава. Серёжа молчит, сжав зубы, как учил его отец. Лизка всхлипывает, уткнувшись мне в бок. За дверью, за этой проклятой дверью, где ещё утром пахло нашим завтраком, теснотой, жизнью — теперь стоит мой тесть Виктор Петрович. Он только что сменил замки. Я слышала визг дрели сквозь металл. Он дал мне час. Ровно час — собрать вещи, документы, детей и убираться из квартиры, в которой я прожила пятнадцать лет. Квартиры, где родились мои дети. Где четыре месяца назад умер мой муж.
«Эта жилплощадь принадлежит мне, — сказал Виктор Петрович, — у меня есть документы. Ты тут больше не жилец, Марина. Забирай шмотки и вали». Он говорил это спокойно, почти ласково, глядя мне в глаза. Рядом с ним стоял какой-то мужик в кожаной куртке — то ли охранник, то ли просто для запугивания. И юрист. Женщина с папкой, она даже не смотрела на меня, только перекладывала бумаги. Я пыталась что-то сказать, но горло перехватило. Серёжа дёрнул меня за рукав: «Мам, пойдём». Лизка плакала в голос. Виктор Петрович повернулся и захлопнул дверь. Щёлкнул новый замок. Я осталась на площадке, как выброшенная мебель. Как мусор.
Сейчас ноябрь. За окном — минус двенадцать. Я медсестра, я работаю в детской поликлинике, мой график — шесть через два, зарплата — тридцать тысяч. У меня нет квартиры. У меня нет родителей — они умерли давно. У меня есть двое детей и сумки с вещами. И ещё есть бешенство, которое поднимается откуда-то из живота и стучит в виски. Я не знаю, что делать. Но я знаю одно: я не дам этому ублюдку выиграть.
ЧАСТЬ 1
Мы ночевали у Олеси. Она моя коллега по поликлинике, живёт в однушке на Уралмаше, сама с пацаном-подростком. Олеся открыла дверь, взглянула на нас — я, наверное, была страшная, с лицом, красным от слёз и холода — и молча пустила. Постелила детям на полу в комнате, мне — на кухне, на раскладушке. Серёжа лёг молча, отвернулся к стене. Лизка спросила шёпотом: «Мам, а завтра мы домой пойдём?» Я не ответила. Не могла.
Олеся заварила чай, села напротив, закурила у форточки. «Марин, что случилось?» Я рассказала. Коротко, обрывками. Она слушала, качала головой. «Сволочь, — сказала она наконец. — Родного сына в землю закопал четыре месяца назад, а теперь внуков на мороз. Марин, это ж незаконно. Дети у тебя там прописаны?» — «Прописаны. Конечно, прописаны». — «Ну вот. Иди к юристу. Завтра же. Бесплатные консультации есть в Орджоникидзевском районе, я тебе адрес скину». Я кивнула, но не верила ни во что. Виктор Петрович — человек с деньгами, со связями. Он двадцать лет проработал начальником в Водоканале, у него квартир три штуки, машина «Лексус». А я — медсестра с зарплатой медсестры. Какой юрист?
Утром я повела детей в школу. Серёжа шёл молча, Лизка хныкала: «Мам, а где мой рюкзак с пеналом?» — «Дома, Лиз». — «А когда мы домой пойдём?» Я не отвечала. Учительница увидела нас — я, наверное, выглядела как привидение — и отвела меня в сторонку. «Марина Владимировна, что-то случилось?» Я коротко объяснила. Она побледнела. «Господи… Марина Владимировна, если нужна помощь… Может, с психологом школьным поговорить? Для детей?» Я кивнула. Уже не плакала. Слёзы кончились.
После смены — я вышла на работу, иначе деньги не будет — я пошла по адресу, который скинула Олеся. Юридическая консультация при райадминистрации. Очередь. Пахнет линолеумом и чужим горем. Я села, уставившись в пол. Когда дошла моя очередь, в кабинете сидела женщина лет сорока пяти, усталая, в очках. Наталья Сергеевна, как она представилась. Я выложила всё: смерть мужа, приход тестя, документы, замки. Она слушала, записывала. Потом спросила: «Дети прописаны в квартире?» — «Да». — «Вы прописаны?» — «Да. Мы все там прописаны. Пятнадцать лет живём». — «Какие документы показывал тесть?» Я вспомнила: он махал какой-то бумагой, говорил, что квартира оформлена на него, что сын якобы подписал дарственную ещё до свадьбы.
Наталья Сергеевна нахмурилась. «Принесите мне всё, что у вас есть: свидетельство о браке, свидетельства о рождении детей, документы на квартиру, если сохранились, справку о прописке. Идите в паспортный стол, возьмите выписку из домовой книги. Срочно. Завтра приходите». Я вышла от неё как во сне. Справку о прописке я взяла в тот же день — благо, паспортный стол работал до шести. Документы на квартиру остались дома, в шкафу. Дома, куда меня не пускают.
Вечером я написала Виктору Петровичу. Эсэмэску. Руки тряслись. «Виктор Петрович, мне нужно забрать документы детей и бумаги на квартиру. Пожалуйста, дайте мне зайти на полчаса». Ответ пришёл через десять минут: «Нет. Всё, что тебе нужно, ты забрала. Больше не пиши». Я зажмурилась. Олеся обняла меня за плечи. «Завтра к юристу. Марин, держись. Ты сильная». Я не чувствовала себя сильной. Я чувствовала себя раздавленной.
Ночью Серёжа вышел на кухню. Сел рядом. «Мам, а мы вообще вернёмся?» Я посмотрела на него. Двенадцать лет, а глаза взрослые. «Вернёмся, Серёж. Обещаю». Он кивнул. Не поверил, но кивнул.
На следующий день я снова пришла к Наталье Сергеевне. Она изучила бумаги, что-то искала в компьютере, звонила куда-то. Наконец сказала: «Марина Владимировна, у вас есть шанс. Дети — прямые наследники своего отца. Даже если тесть докажет, что квартира его, — а это ещё надо доказать, дарственную можно оспорить, — дети имеют обязательную долю в наследстве и право на проживание. Выселение несовершеннолетних без решения суда — это грубейшее нарушение. Мы подаём иск о вселении и восстановлении прав. Срочно. Суд должен рассмотреть это быстро — дети на улице». Я вцепилась в её слова. «А он… он сможет что-то сделать? У него деньги, связи…» Она посмотрела на меня строго. «Закон сильнее. Если мы всё правильно оформим. Собирайте справки. Из школы, с работы, с места временного проживания. Всё, что подтвердит, что вас выгнали незаконно. И готовьтесь к суду».
Я вышла от неё и расплакалась. Впервые за три дня — не от отчаяния, а от надежды.
ЧАСТЬ 2
Следующие дни были адом. Я бегала по инстанциям. Справка из школы — о том, что дети учатся, прописаны по такому-то адресу, сейчас проживают временно. Справка с работы — о том, что я работаю, получаю зарплату. Справка от Олеси — о том, что мы у неё временно. Наталья Сергеевна составила исковое заявление. Огромное, на нескольких листах, с ссылками на законы: Жилищный кодекс, Конституция, права ребёнка. Я читала и не понимала половины, но чувствовала: это оружие. Мы подали иск в Орджоникидзевский районный суд. Наталья Сергеевна сказала, что попросит ускоренного рассмотрения — из-за детей. Обычно такие дела тянутся месяцами, но здесь ситуация вопиющая.
Виктор Петрович узнал об иске быстро. Позвонил мне. Я не ожидала. Взяла трубку — он орал. «Ты что, сука, удумала? На меня в суд подала? Да я тебя сотру в порошок! Ты ничтожество! Ты убила моего сына, а теперь ещё на мои деньги претендуешь?!» Я молчала. У меня тряслись руки, но я не вешала трубку. Он кричал ещё минуты две, потом бросил. Я стояла с телефоном в руке, и Олеся забрала у меня трубку. «Марин, не слушай. Он пытается тебя сломать». Я знала. Но это работало.
На работе стало тяжело. Виктор Петрович пустил слух среди общих знакомых — а у нас была общая родня по мужу — что я бросила детей, что ушла сама, что теперь вымогаю квартиру. Мне написала сестра мужа, Галина. «Марина, что ты творишь? Папе семьдесят скоро, ты хочешь его в могилу свести? Зачем тебе квартира? Живи у кого-нибудь, детей пристрой…» Я ответила коротко: «Галя, он нас выгнал на улицу. С детьми. Зимой». Она не ответила. Потом заблокировала меня.
Серёжа и Лизка держались. Серёжа стал тише, злее. На переменах дрался — я узнала от классной. Лизка плакала по ночам, звала папу. Я лежала на раскладушке на кухне у Олеси и думала: если я не верну дом, я сломаю их. Они запомнят это на всю жизнь — как мать не смогла защитить.
Суд назначили через неделю. Быстро — Наталья Сергеевна добилась. «Предварительное заседание, — объяснила она. — Судья посмотрит на документы, выслушает стороны. Возможно, вынесет обеспечительные меры — то есть временно вселит вас обратно до окончательного решения спора о наследстве. Главное — доказать, что дети пострадали». Я готовилась. Наталья репетировала со мной: что говорить, как держаться, не плакать, не кричать, только факты. Я записывала, повторяла. У меня был один шанс.
За день до суда Виктор Петрович снова позвонил. На этот раз говорил тихо, вкрадчиво. «Маринка, давай без суда договоримся. Я дам тебе денег. Сто тысяч. Снимешь квартиру, устроишь детей. Зачем нам эта грязь, а? Семья же». Я молчала. Он продолжал: «Ты же понимаешь, я выиграю. У меня документы железные, адвокат хороший. Ты только время потратишь». Я сказала: «Виктор Петрович, до встречи в суде». И положила трубку. Руки больше не дрожали.
Вечером Олеся спросила: «А ты не боишься, что правда проиграешь?» Я ответила: «Боюсь. Но если я не буду бороться, я проиграю точно».
Ночь перед судом я не спала.
ЧАСТЬ 3
Утром я встала в пять. Умылась, надела единственную строгую блузку и юбку — ту, в которой хоронила мужа. Серёжу и Лизку отвела в школу. Серёжа сжал мою руку. «Мам, ты победишь». Я кивнула. Мне хотелось верить.
Суд начинался в десять. Я пришла за полчаса. Здание Орджоникидзевского районного суда — серое, советское, с металлоискателем на входе. Наталья Сергеевна уже ждала. Мы прошли в коридор. Там, на скамейке, сидел Виктор Петрович. Рядом — мужчина в дорогом костюме, с папкой. Адвокат. Виктор Петрович посмотрел на меня с усмешкой. Я отвернулась. Наталья шепнула: «Не обращай внимания. Сейчас главное — судья».
Нас вызвали в зал. Судья — женщина лет пятидесяти, с усталым лицом, в мантии. Село за стол. Секретарь, протокол. Зачитали иск. Я слушала, и в ушах стучало. Наталья встала, начала говорить. Чётко, по бумагам: «Ваша честь, ответчик Виктор Петрович Соколов незаконно выселил истицу и двух несовершеннолетних детей из квартиры, где они были зарегистрированы по месту жительства. Это нарушение статьи 40 Конституции РФ, статьи 17 Жилищного кодекса, прав детей на жилище. Дети — прямые наследники умершего отца, имеют обязательную долю. Ответчик не имел права выселять их без решения суда. Прошу суд вынести обеспечительные меры — немедленно вселить истицу и детей обратно».
Адвокат Виктора Петровича встал. Говорил спокойно, почти скучающе: «Ваша честь, квартира принадлежит моему доверителю на основании договора дарения от 2005 года, заключённого сыном до брака. Сын проживал там по доброй воле отца. После смерти сына истица не имеет прав на жилплощадь. Дети могут быть зарегистрированы где-либо ещё. Никакого незаконного выселения не было — истица ушла добровольно». Я вскочила: «Это ложь!» Судья стукнула молотком: «Истица, сядьте. Слово будет предоставлено». Наталья положила руку мне на плечо. Я села.
Судья посмотрела на Виктора Петровича. «Ответчик, поясните: вы действительно выселили невестку и двух внуков, несовершеннолетних детей, из квартиры, где они были прописаны?» Виктор Петрович встал. Говорил твёрдо: «Ваша честь, я не выселял. Я попросил её освободить мою жилплощадь. Она ушла сама. Я имею право распоряжаться своим имуществом». Судья нахмурилась: «Вы попросили? Каким образом?» Он замялся. Адвокат подсказал: «Доверитель направил устное уведомление». Судья посмотрела в документы. «Здесь справка из школы: дети зарегистрированы по адресу квартиры, в настоящее время проживают по другому адресу временно. Справка из паспортного стола: истица и дети зарегистрированы в квартире с 2008 года. Ответчик, вы меняли замки?» Виктор Петрович молчал. Адвокат сказал: «Доверитель имел право обезопасить своё имущество». Судья откинулась на спинку стула. «Обезопасить от кого? От двух детей?»
Наталья встала: «Ваша честь, прошу дать слово истице». Судья кивнула. Я встала. Ноги подкашивались. Я говорила, глядя судье в глаза: «Ваша честь, четыре месяца назад умер мой муж. Мы жили в этой квартире пятнадцать лет. Растили детей. Я работаю медсестрой в детской поликлинике. Три недели назад пришёл тесть, показал какие-то бумаги, дал час на сборы и сменил замки. Мы с детьми оказались на лестнице. Зимой. У меня дочь восьми лет и сын двенадцати. Мы ночуем у чужих людей. Я не претендую на квартиру для себя — пусть суд разбирается с наследством. Но дети имеют право жить там, где они прописаны. Это их дом». Голос мой дрожал, но я не плакала. Судья слушала. Виктор Петрович смотрел в стол.
Судья спросила: «Ответчик, вы отец покойного?» — «Да». — «Эти дети — ваши внуки?» — «Да». — «И вы выгнали их на улицу. Зимой. Вы понимаете, что вы нарушили не только закон, но и элементарную человечность?» Виктор Петрович дёрнулся, открыл рот. Адвокат его одёрнул. Судья продолжала: «Независимо от спора о собственности на квартиру, дети не могут быть лишены жилья без решения суда. Это обязанность государства — защищать права детей. Я выношу определение об обеспечительных мерах: истицу и двоих несовершеннолетних детей немедленно вселить по адресу их регистрации. Ответчик обязан обеспечить доступ в квартиру. Спор о праве собственности будет рассматриваться отдельно. Заседание окончено».
Я не сразу поняла. Наталья схватила меня за руку: «Марина, ты выиграла. Ты можешь возвращаться домой. Сегодня». Я закрыла лицо руками. Не плакала. Смеялась.
ЧАСТЬ 4
Виктор Петрович вышел из зала, не глядя на меня. Лицо у него было каменное. Адвокат что-то говорил ему, но он не слушал. Он прошёл мимо, и я почувствовала, как от него исходит ненависть. Мне было всё равно. Наталья Сергеевна объяснила: «Сейчас ты идёшь к судебным приставам, они выдадут тебе исполнительный лист. Потом едешь с ними к квартире. Виктор Петрович обязан открыть дверь. Если откажется — приставы вскроют замок. Ты имеешь право. Закон на твоей стороне». Я кивала, записывала. Не верила, что это правда.
Приставы оформили документы за два часа. Я сидела в коридоре, звонила Олесе, рассказывала. Она кричала в трубку: «Я знала! Марин, я знала, что ты выиграешь!» Потом я позвонила в школу, попросила передать Серёже и Лизке: «Скажите, что мама всё решила. Мы идём домой». Классная ахнула: «Правда? Господи, Марина Владимировна, я так рада!»
В три часа дня я ехала в служебной машине судебных приставов к своему дому. Два пристава — мужчина и женщина, оба молодые, спокойные. «Вы не переживайте, — сказала женщина, — мы всё оформим. Главное — не вступайте в конфликт с ответчиком. Мы за этим следим». Я смотрела в окно. Улицы Екатеринбурга мелькали, серые, заснеженные. Я возвращалась домой. Мой дом. Дом моих детей.
Мы подъехали. Я поднялась по лестнице — приставы за мной. Сердце стучало так, что, казалось, соседи услышат. Я позвонила в дверь. Тишина. Позвонила ещё раз. Пристав-мужчина постучал: «Откройте, судебные приставы. Есть решение суда». Ещё минута. Потом щёлкнул замок. Дверь открылась. Виктор Петрович стоял на пороге. Лицо серое, глаза — два угля. Он посмотрел на меня. Я не отвела взгляда. Пристав протянул ему бумагу: «Ознакомьтесь. По решению суда, гражданка Соколова и двое несовершеннолетних детей вселяются в данное жилое помещение. Вы обязаны обеспечить доступ и передать ключи». Виктор Петрович взял бумагу, даже не глядя. Бросил её на пол. «На, забирай свою помойку», — сказал он мне. Достал из кармана ключи, швырнул к моим ногам. Я подняла их. Руки не дрожали.
Он отступил. Я вошла. Приставы за мной. Квартира была такой же — и чужой. Пахло его табаком. На столе в кухне — бутылка, пепельница. В комнате детей — свет не горит, шторы задёрнуты. Я прошла, открыла окно. Морозный воздух ударил в лицо. Я вдохнула. Мой воздух. Мой дом. Пристав-женщина составила акт: «Вселение произведено. Ключи переданы. Претензий нет». Виктор Петрович стоял в прихожей. Он смотрел на меня, и я видела: он не простит. Никогда. Мне было всё равно.
Приставы ушли. Виктор Петрович ушёл следом — молча, хлопнув дверью. Я осталась одна. Села на диван в гостиной. Тот самый диван, на котором мы с мужем смотрели фильмы, где Серёжа учился читать, где Лизка играла в куклы. Я закрыла глаза. Не плакала. Не радовалась. Просто сидела. Я вернулась.
Потом я встала, прошлась по комнатам. Всё на месте: детские кровати, игрушки Лизки, Серёжины книжки. Виктор Петрович ничего не тронул. Может, не успел. Может, не хотел. Я открыла шкаф в спальне — там лежали документы на квартиру. Я взяла папку, положила к себе в сумку. Больше я ничего его не трону. Я позвонила мастеру — менять замки. Он приехал через час. Пока он работал, я мыла полы, проветривала, стирала постельное бельё. Вытирала его табак, его присутствие. Когда мастер ушёл, я заперла новый замок. И выдохнула.
В шесть вечера я забрала детей из школы. Серёжа увидел меня — и всё понял по лицу. «Мам, мы дома?» Я кивнула. Лизка закричала: «Ура!» и бросилась мне на шею. Мы шли домой втроём, по знакомым улицам, и я держала их за руки. Серёжа молчал, но сжимал мою ладонь так крепко, что пальцы онемели. Лизка болтала без умолку: «А мои игрушки там? А кровать моя? А можно я сегодня лягу в своей комнате?» Я отвечала: «Да, Лиз. Всё там. Всё наше».
Мы поднялись по лестнице. Я открыла новым ключом новый замок. Дети ворвались в квартиру, как щенки. Серёжа прошёл в свою комнату, лёг на кровать лицом вверх, раскинув руки. Лизка запрыгнула на свою, обнимала подушку. Я стояла в дверях и смотрела на них. Они дома. Я вернула их домой.
Вечером Олеся приехала, привезла наши вещи. Обняла меня. «Молодец, Марин. Ты — герой». Я покачала головой. «Я просто мать».
Ночью я лежала в своей кровати, в своей спальне, и слушала, как дышат дети за стеной. Я не спала. Я знала: это ещё не конец. Виктор Петрович не отступит. Он будет судиться за квартиру, доказывать своё право, давить, угрожать. Впереди — месяцы, может, годы войны. Но я больше не боялась. Я выиграла главное — я вернула дом. Я доказала детям, что могу защитить. Остальное — потом.
Я закрыла глаза. И уснула.
ЧАСТЬ 5
Утро началось по-новому. Я встала в шесть, как всегда, но теперь это был мой дом, моя кухня, мой чайник. Серёжа и Лизка завтракали за столом — тихо, почти торжественно. Лизка спросила: «Мам, а дедушка больше не придёт?» Я ответила честно: «Не знаю, Лиз. Но если придёт — я не пущу». Серёжа кивнул, как взрослый. Он понимал больше, чем показывал.
Я вышла на работу. В поликлинике все уже знали — Олеся, видимо, всем растрепала. Коллеги подходили, жали руку, обнимали. «Марина, мы так за тебя переживали!» Главврач вызвала меня в кабинет. Я испугалась — вдруг Виктор Петрович уже туда позвонил, нажаловался. Но главврач просто сказала: «Марина Владимировна, если нужна помощь — юридическая, финансовая — обращайтесь. У нас есть профсоюз, фонд взаимопомощи. Вы хороший работник. Мы вас поддержим». Я не ожидала. Поблагодарила, выйдя из кабинета, заплакала в ординаторской. От благодарности.
День прошёл в привычной рутине: уколы, анализы, карточки, детский плач. Но теперь я возвращалась домой. Не в гости к Олесе, не на раскладушку на чужую кухню. Домой. Я купила по пути продуктов, готовила ужин. Серёжа делал уроки, Лизка рисовала. Телевизор работал тихо. Обычная жизнь. Я забыла, как это — просто жить.
Вечером позвонила Наталья Сергеевна. «Марина, готовься. Виктор Петрович подал встречный иск — о признании права собственности на квартиру и о выселении тебя и детей. Он предоставил договор дарения от 2005 года. Утверждает, что сын подарил ему квартиру до брака, то есть она не входит в совместно нажитое имущество. Нам нужно оспорить этот договор. Есть сомнения в его подлинности — почему он всплыл только сейчас, через двадцать лет?» Я слушала, записывала. Наталья продолжала: «Мы запросим экспертизу подписи, проверим регистрацию договора в Росреестре. Если договор фальшивый или оформлен с нарушениями — мы его аннулируем. Но это долго. Месяцы. Ты готова?» Я ответила: «Готова».
Следующие недели прошли в беготне. Росреестр, архив, нотариусы. Наталья запросила копии всех документов по квартире за двадцать лет. Выяснилось: договор дарения от 2005 года не зарегистрирован в Росреестре. То есть формально он недействителен. Виктор Петрович утверждал, что «просто не успели зарегистрировать, но договор подписан и заверен нотариусом». Наталья нашла того нотариуса — старушка на пенсии, восемьдесят лет, в архиве у неё ничего не сохранилось. Удобно. Мы подали ходатайство о назначении почерковедческой экспертизы подписи мужа на договоре. Суд удовлетворил. Экспертиза — два месяца минимум.
Виктор Петрович не сдавался. Он начал новую атаку. Написал жалобу в опеку — мол, я, Марина, не обеспечиваю детям нормальные условия, квартира в антисанитарном состоянии, дети истощены, посещаемость школы низкая. Всё ложь, но опека обязана проверить. Пришли два инспектора — женщина и мужчина, молодые, уставшие. Осмотрели квартиру, поговорили с детьми, со мной. Серёжа сказал им прямо: «Мы живём нормально. Это дедушка нас выгнал. Он плохой». Инспекторша записала, кивнула. Через неделю пришло заключение: «Претензий к условиям проживания несовершеннолетних нет. Мать исполняет родительские обязанности надлежащим образом». Я выдохнула. Ещё одна атака отбита.
Но Виктор Петрович не унимался. Он приходил к школе, когда я забирала детей. Стоял у ворот, смотрел. Не подходил, не говорил — просто стоял. Серёжа сжимал кулаки, Лизка пряталась за мою спину. Я брала детей за руки и уводила, не глядя на него. Учительница заметила, вызвала охрану. Виктору Петровичу сказали: «Если ещё раз появитесь у школы без разрешения родителей, вызовем полицию». Он ушёл. Но я знала: он не отступит.
Ночами я не спала. Прокручивала в голове: что ещё он может сделать? Подкупить эксперта? Найти липовых свидетелей? У него деньги, связи. У меня — только правда. Хватит ли правды?
Однажды я встретила Галину, сестру мужа. На улице, случайно. Она шла с сумками, увидела меня — и отвернулась. Я окликнула: «Галь». Она остановилась, не глядя. Я подошла. «Галя, ты же видела, как мы с братом жили. Пятнадцать лет. Ты знаешь, что квартира наша. Почему ты молчишь?» Она посмотрела на меня, и в глазах — страх. «Марина, я не могу. Папа… он мне тоже помогает. Квартиру снимать, внукам. Если я встану на твою сторону, он меня отрежет. Прости». И ушла. Я стояла посреди улицы, и мне было не обидно. Мне было жалко её.
Экспертиза затягивалась. Наталья звонила каждую неделю: «Ещё не готово. Ещё месяц». Я работала, растила детей, ждала. Виктор Петрович тоже ждал. Мы оба знали: экспертиза решит всё.
И вот, через два с половиной месяца после того, как я вернулась в дом, пришло заключение.
ЧАСТЬ 6
Наталья Сергеевна позвонила мне на работу. Голос дрожал — от радости. «Марина, экспертиза готова. Подпись на договоре дарения — поддельная. Эксперт утверждает: это не почерк твоего мужа. Виктор Петрович сфальсифицировал документ». Я сидела в ординаторской, сжимая телефон. «То есть… то есть квартира не его?» — «Да. Квартира входит в наследственную массу после твоего мужа. Дети — наследники первой очереди. Ты, как супруга, тоже имеешь долю. Мы подаём на признание договора дарения недействительным и на раздел наследства. Марина, ты выиграла. Окончательно». Я не сразу поверила. Спросила: «А он… он может ещё что-то сделать?» Наталья засмеялась: «Марин, он сфальсифицировал документ. Это уголовное дело. Если мы подадим заявление, ему грозит срок. Он сейчас не до суда — ему бы самому не сесть».
Я положила трубку. Встала. Коллеги смотрели на меня — я, видимо, была бледная. «Марин, что случилось?» Я выдохнула. «Я выиграла. Окончательно». Олеся закричала, обняла меня. Все зашумели, поздравляли. Главврач вышла из кабинета: «Что тут за шум?» Ей рассказали. Она кивнула, строго, но с улыбкой: «Молодец, Марина Владимировна. Справедливость восторжествовала. Теперь работать давайте». Я работала остаток дня как в тумане.
Вечером я сказала детям. Серёжа спросил: «То есть дедушка больше не заберёт квартиру?» — «Нет, Серёж. Никогда». Он кивнул, отвернулся. Потом вышел в ванную. Я слышала, как он там плакал. Не мог при мне. Лизка обняла меня: «Мам, а дедушка плохой?» Я не знала, что ответить. Сказала: «Дедушка поступил плохо. Но мы ему простим. Когда-нибудь».
Через неделю было финальное судебное заседание. Виктор Петрович пришёл без адвоката. Сидел один, понурый. Судья огласила заключение экспертизы. Спросила Виктора Петровича: «Ответчик, вы понимаете, что предоставили суду поддельный документ? Это фальсификация доказательств, статья 303 УК РФ. Истица имеет право подать на вас заявление в полицию». Виктор Петрович молчал. Судья продолжала: «Договор дарения признаётся недействительным. Квартира включается в наследственную массу. Наследники — двое несовершеннолетних детей, по 1/2 доли каждому. Мать, как законный представитель, имеет право пользования жилым помещением. Ответчик — Виктор Петрович Соколов — не имеет прав на данное жилое помещение. Иск удовлетворяется полностью. Заседание окончено».
Я встала. Виктор Петрович сидел, глядя в пол. Я подошла к нему. Он поднял глаза. Я сказала тихо: «Виктор Петрович, я не подам на вас заявление в полицию. Вы дед моих детей. Но больше не приближайтесь к нам. Никогда». Он не ответил. Я вышла из зала. Наталья Сергеевна ждала в коридоре. Обняла меня. «Всё, Марин. Ты свободна».
Я вышла на улицу. Был март, первые проталины. Солнце светило холодно, но светило. Я шла по Екатеринбургу, по знакомым улицам, и впервые за полгода дышала полной грудью. Я победила. Не Виктора Петровича — я победила страх. Я доказала себе, что могу защитить своих детей. Что закон работает, если бороться. Что правда сильнее денег.
Вечером я забрала детей из школы. Мы шли домой — медленно, никуда не спеша. Серёжа спросил: «Мам, а что теперь?» Я ответила: «Теперь живём. Просто живём». Лизка взяла меня за руку: «Мам, а ты теперь не грустная?» Я улыбнулась: «Теперь не грустная, Лиз».
Дома я приготовила ужин. Мы ели втроём, за нашим столом, в нашей кухне. Телевизор не включали. Просто разговаривали. Серёжа рассказывал про школу, Лизка — про рисунок на конкурс. Обычная жизнь. Моя жизнь.
Ночью я легла в кровать, и сон пришёл сразу. Впервые за полгода — без кошмаров, без тревоги. Я спала спокойно, как ребёнок.
ЧАСТЬ 7
Время шло. Весна сменилась летом. Серёжа закончил шестой класс, Лизка — второй. Я работала, мы ездили на дачу к Олесе, купались в озере. Дети смеялись, загорали. Серёжа перестал драться в школе, Лизка — плакать по ночам. Они исцелялись. Медленно, но исцелялись.
Виктора Петровича я больше не видела. Слышала от Галины — она всё-таки позвонила, извинилась — что он болеет. Сердце. Старость. Одиночество. Галина сказала: «Марин, он сам себя наказал. Он остался один. Дети от него отвернулись». Я не испытывала злорадства. Только жалость. Тихую, отстранённую жалость.
Летом мы оформили наследство окончательно. Нотариус, документы, свидетельства. Квартира теперь принадлежала детям — по 1/2 доли каждому. Я, как мать, управляла их долями до совершеннолетия. Но это была их квартира. Их дом. Их будущее.
Однажды Серёжа спросил: «Мам, а ты дедушке звонить будешь?» Я подумала. Ответила: «Не знаю, Серёж. Пока нет. Может, когда-нибудь. Когда он захочет просто быть дедушкой, а не хозяином». Серёжа кивнул. «А я бы хотел, чтоб у нас был дедушка. Нормальный». Я обняла его. «Я тоже, сынок».
Осенью я пошла на курсы повышения квалификации. Хотела расти профессионально, зарабатывать больше. Для детей. Для нас. Олеся сказала: «Марин, ты изменилась. Ты стала сильнее». Я ответила: «Просто я поняла, что могу. Когда надо — могу всё».
Дети тоже менялись. Серёжа записался в секцию бокса — «чтоб уметь защищаться», сказал он. Лизка — на танцы. Они росли, взрослели. Серёжа стал серьёзнее, ответственнее. Лизка — увереннее, смелее. Они прошли через испытание и не сломались. Это была моя главная победа.
Перед Новым годом мне позвонила Галина. «Марин, папа в больнице. Инфаркт. Врачи говорят — тяжело. Он просил… он просил передать тебе, что сожалеет». Я долго молчала. Потом спросила: «В какой больнице?» Галина назвала. Я записала. Положила трубку. Сидела на кухне, смотрела в окно. Снег падал крупными хлопьями. Дети спали. Тихо.
Я не знала, простила ли я Виктора Петровича. Не знала, хочу ли его видеть. Но я знала: я не хочу, чтобы мои дети росли с ненавистью. Чтобы они запомнили эту историю как историю мести. Я хотела, чтобы они запомнили: мама боролась за справедливость, но не за месть. Мама защищала, но не уничтожала.
На следующий день я поехала в больницу. Одна. Детей не взяла — рано. Виктор Петрович лежал в палате реанимации. Седой, осунувшийся, с трубками. Он открыл глаза, увидел меня. Удивился. Я села рядом. Молчала. Он прохрипел: «Зачем… пришла?» Я ответила: «Не знаю. Может, чтобы сказать: я не держу зла. Вы поступили ужасно. Но вы — дед моих детей. Они спрашивают про вас. Когда выздоровеете — если захотите увидеть их, просто как дедушка, без претензий на наследство, без манипуляций — приходите. Мы подумаем». Он закрыл глаза. Слеза скатилась по щеке. Он прошептал: «Прости». Я встала. «Выздоравливайте, Виктор Петрович». И ушла.
Я не знала, увидимся ли мы ещё. Не знала, сможет ли он измениться. Но я дала ему шанс. Не для него — для детей. Чтобы у них был выбор: простить или нет. Чтобы они не несли груз моей обиды.
Вечером дома Серёжа спросил: «Мам, где ты была?» Я ответила честно: «У дедушки. В больнице. Он болеет». Серёжа нахмурился. «И что?» — «И ничего. Я просто сказала, что если он захочет быть дедушкой, а не врагом — мы подумаем». Серёжа подумал. Кивнул. «Хорошо». Лизка спросила: «А я смогу ему показать свои рисунки?» Я улыбнулась: «Сможешь, Лиз. Если он придёт».
Новый год мы встретили втроём. Ёлка, мандарины, «Ирония судьбы» по телевизору. Обычный, тёплый, домашний праздник. В полночь я обняла детей. Загадала желание: пусть у нас будет мир. Просто мир.
ЧАСТЬ 8. ФИНАЛ
Виктор Петрович выздоровел. Медленно, но выздоровел. Весной он позвонил. Голос тихий, неуверенный. «Марина, можно я приду? Просто… повидаться. С внуками». Я посоветовалась с детьми. Серёжа пожал плечами: «Пусть приходит. Посмотрим». Лизка обрадовалась: «Ура, дедушка придёт!» Я согласилась. Назначила встречу в парке — нейтральная территория. Не дома. Ещё рано.
Мы встретились в воскресенье, в городском парке. Виктор Петрович пришёл с букетом цветов — для меня, неловко — и с игрушками для детей. Серёжа держался холодно, Лизка бросилась обниматься. Виктор Петрович сел на скамейку, смотрел на них. Глаза блестели. «Как выросли», — сказал он. Серёжа буркнул: «Вы нас давно не видели». Виктор Петрович кивнул. «Серёжа, я… я был неправ. Я поступил ужасно. С вами, с мамой. Прости». Серёжа молчал. Потом сказал: «Я не знаю, прощу ли. Но мама сказала, можно попробовать». Виктор Петрович посмотрел на меня. Я кивнула.
Мы гуляли час. Лизка болтала, показывала рисунки на телефоне, рассказывала про танцы. Серёжа молчал, но не уходил. Виктор Петрович слушал, кивал, спрашивал. Он был другим. Тихим, сломленным, но другим. Перед прощанием он сказал мне: «Марина, спасибо. Что дала шанс». Я ответила: «Не мне спасибо. Детям».
После этого он стал приходить раз в месяц. Гулял с детьми, водил в кино, в кафе. Никогда не приходил домой — я не приглашала. Он не просил. Серёжа постепенно оттаивал. Лизка привязалась. Однажды она сказала: «Мам, а дедушка стал хорошим». Я ответила: «Дедушка понял, что важнее». Серёжа спросил: «А ты его простила?» Я подумала. «Я не знаю, Серёж. Может, не совсем. Но я отпустила злость. Это важнее».
Летом мы съездили на дачу втроём — я и дети. Виктор Петрович не ездил — не звали. Он принял это спокойно. «Главное, что вы счастливы», — сказал он. И это была правда.
Осенью Серёжа пошёл в седьмой класс. Учился хорошо, занимался боксом, у него появилась девочка, которая нравилась. Лизка танцевала, участвовала в конкурсах, привозила грамоты. Я получила сертификат после курсов, мне подняли зарплату. Мы жили. Просто жили. Без войны, без судов, без страха.
Однажды вечером Серёжа сказал: «Мам, я понял. Ты тогда нас спасла. Когда дедушка выгнал. Ты не сдалась». Я посмотрела на него. Он вырос — почти мне по плечо. Взрослый, серьёзный. «Серёж, я просто сделала то, что должна была. Мать защищает детей. Это закон природы». Он кивнул. «Когда я вырасту, я тоже буду защищать. Тех, кого люблю». Я обняла его. «Ты уже защищаешь, сынок. Лизку, меня. Ты молодец».
Перед сном я сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно. Огни Екатеринбурга мерцали в темноте. Где-то там жил Виктор Петрович — один, в своей квартире, со своими сожалениями. Где-то там жила Галина, Олеся, миллионы людей со своими бедами и радостями. А я была здесь. В своём доме. С детьми, которые спали за стеной. В безопасности. В мире.
Я вспомнила тот день на лестничной площадке. Две сумки, двое детей, страх. Казалось — конец. Но это был не конец. Это была точка, с которой началась новая я. Сильная, решительная, способная бороться. Я благодарна себе тогдашней за то, что не сдалась. За то, что пошла к юристу, подала иск, стояла в суде, доказывала. За то, что не сломалась.
Я поняла главное: справедливость существует. Но она не приходит сама. За неё надо бороться. Каждый день, каждую минуту. И если ты мать, ты обязана бороться. Потому что дети смотрят на тебя. И учатся. Они учатся не сдаваться. Не бояться. Защищать своих близких. Верить в закон, в правду, в себя.
Виктор Петрович не стал врагом навсегда. Он стал уроком. Уроком того, что жадность, гордыня и жестокость разрушают. Что семья — это не имущество. Что любовь не купишь. Что дети помнят. Всегда помнят. И выбирают сторону — не денег, а того, кто защищал.
Я допила чай. Встала. Прошла в комнату детей. Серёжа спал, раскинув руку. Лизка обнимала плюшевого зайца. Я поправила одеяло, поцеловала их в лоб. Мои дети. Мой дом. Моя победа.
Я выключила свет. Легла в свою кровать. Закрыла глаза. И улыбнулась. Впереди было завтра. Обычное, спокойное, счастливое завтра. И это было всё, что мне нужно.
Мораль: Справедливость не падает с неба — за неё нужно бороться. Но борьба не значит месть. Настоящая сила — в защите, а не в разрушении. Мать, которая не сдаётся ради детей, непобедима. Закон работает, если ты не боишься его использовать. И прощение — не слабость. Это свобода. Для тех, кто прощает, и для тех, кого прощают. Дети вырастают такими, какими их учат. Если ты борешься с достоинством — они научатся достоинству. Если ты прощаешь с мудростью — они научатся мудрости. Дом — это не стены. Это люди, которых ты защищаешь. И пока ты защищаешь — дом стоит.