Я стояла на пороге дома, который сама купила, с двумя пакетами в руках — вот и всё моё имущество после шестидесяти трёх лет жизни. Марина, моя невестка, захлопнула дверь так, что стекло в раме звякнуло. Сорок дней назад мы хоронили Витю, моего единственного сына. Сорок дней я плакала, готовила поминальные обеды, обнимала внуков, а Марина молчала и смотрела на меня так, будто я чужая. А сегодня утром она сказала: «Галина Петровна, собирайтесь. Я продаю дом, нам с детьми нужна квартира поменьше, а вам — пора жить отдельно». Я не поняла сразу. «Как — отдельно? Марин, это же наш дом, я здесь…» — «Ваш?» — она усмехнулась. — «Вы хоть документы видели? Дом на мне и на Вите был. Витя умер. Значит, теперь я одна хозяйка. Вы тут пожили, спасибо вам, конечно, но дальше сами». Внутри всё оборвалось. Я открыла рот, но слов не было. Марина развернулась и ушла в комнату, а я осталась стоять посреди прихожей — той самой, где мы с Витей когда-то клеили обои, смеялись, мечтали о внуках. Куда мне теперь? У меня нет своей квартиры — я продала её восемь лет назад, чтобы добавить Вите на этот дом. Меня вышвыривают, как ненужную вещь. И я даже не знаю, как мне жить дальше.
Но Марина не знала одного. В той старой шкатулке, которую я забрала с собой, лежал документ — тот самый, который Витя оформил на меня тихо, без шума, пять лет назад. Одна третья доля дома. Моя. И сейчас, стоя на ступеньках чужого крыльца, я вдруг почувствовала, как внутри что-то сжимается — не от боли, а от ярости.
ЧАСТЬ 1
Подруга Люся открыла дверь и ахнула, увидев меня с пакетами. Я не успела ничего сказать — просто заплакала, там же, на лестничной площадке. Люся затащила меня в квартиру, усадила на диван, заварила чай с мятой, а я всё никак не могла остановиться. Слова вываливались рваными кусками: Витя, Марина, дом, «собирайтесь». Люся слушала молча, только качала головой. Когда я затихла, она сказала:
— Галь, а ты документы на дом смотрела? Ты же деньги вкладывала.
Я вздрогнула. Документы. Я их не видела уже лет пять, наверное. Витя тогда сказал: «Мам, всё оформим нормально, не переживай». А я поверила. Потому что это был мой сын, моя кровь, и я думала, что между нами не может быть бумажек.
— Не знаю, Люсь, — прошептала я. — Может, и правда ничего на мне нет. Марина же не дура, она бы не выгнала, если б…
— Галя, ты сейчас достанешь все бумаги, которые есть, и мы посмотрим. А завтра идёшь к юристу. Слышишь? Нельзя так просто лечь под этот каток.
Я кивнула, хотя внутри всё сжималось от страха. Люся ушла на кухню греть борщ, а я вытащила из пакета свою старую шкатулку — деревянную, с потёртым лаком, ещё от бабушки. Там были фотографии, Витины школьные грамоты, моя трудовая книжка… и стопка документов в полиэтиленовой папке. Я вытащила её дрожащими руками.
Сначала попались выписки из больницы, справки, старые квитанции. Потом — свидетельство о смерти мужа, Витино свидетельство о рождении. А потом я увидела конверт, подписанный Витиной рукой: «Маме. На всякий случай». Сердце ухнуло вниз. Я вскрыла конверт.
Внутри был договор дарения. Дата — пять лет назад, август. Витя подарил мне одну третью долю дома. Подписи, печати, всё как положено. Я перечитала три раза, не веря глазам. Моя доля. Он оформил на меня долю.
— Люся! — позвала я, и голос дрожал. — Люсь, иди сюда!
Подруга вбежала с половником в руке, испуганная.
— Что? Галь, ты чего?
Я протянула ей бумагу. Люся взяла, пробежала глазами, потом медленно подняла голову и выдохнула:
— Вот сукин сын… в хорошем смысле. Галь, ты понимаешь, что это значит?
Я молчала. Понимала ли? Голова гудела. Витя оформил долю. Почему он мне не сказал? Зачем скрывал? И почему Марина не знает?
— Это значит, — продолжила Люся, — что она дом без тебя не продаст. Никуда не денется. Ты сейчас собственница, Галя. Третья часть — твоя по закону.
Я сжала бумагу в руках. Внутри поднималась волна — не радости, нет. Ярости. Марина выставила меня на улицу, даже не удосужившись проверить документы. Она решила, что я — никто, что можно меня вышвырнуть, как старую мебель. А Витя… Витя, выходит, знал, что так может случиться. И защитил меня.
— Завтра с утра иду к юристу, — сказала я твёрдо. — Хочу понять, что мне теперь делать.
Люся обняла меня за плечи:
— Правильно. А пока поешь, ляжешь спать. Ты у меня поживёшь, никуда не денусь. Но, Галь… ты подумай вот о чём. Ты хочешь просто получить свои деньги и уйти? Или хочешь, чтобы эта стерва поняла, что с тобой так нельзя?
Я посмотрела на неё. В Люсиных глазах плясали огоньки — она всегда была бойкая, за словом в карман не лезла. А я была тихая, мягкая. Всю жизнь прогибалась. Но сейчас что-то внутри меня сломалось. Может, вместе с сердцем, которое разорвалось, когда Витю хоронили. Может, в тот момент, когда Марина захлопнула передо мной дверь.
— Я хочу, — сказала я медленно, — чтобы она поняла.
На следующее утро я пошла в юридическую контору на Кольцовской. Юрист — женщина лет сорока, в очках, с усталым лицом — выслушала меня внимательно, потом попросила документы. Изучала минут десять, потом кивнула:
— Всё чистое. Договор дарения зарегистрирован в Росреестре, я сейчас проверю выписку… Да, вот. Вы — собственник одной трети. Это значит, что любые сделки с домом возможны только с вашего письменного согласия.
— То есть она не сможет продать? — уточнила я.
— Не сможет. Даже если найдёт покупателя, сделку не зарегистрируют. Вы имеете право распоряжаться своей долей: продать её, подарить, завещать. Можете требовать выдела доли в натуре — это сложнее, но возможно. Можете продать свою долю вместе с ней, тогда деньги делятся пропорционально.
Я сидела и слушала, а внутри всё яснело. Марина загнала себя в ловушку. Она уже наверняка ищет покупателей, договаривается, строит планы. А я могу в любой момент всё остановить.
— Что вы посоветуете? — спросила я.
Юрист сняла очки, потёрла переносицу:
— Смотрите. Вы можете пойти двумя путями. Первый — мирный. Договориться с невесткой о продаже, получить свою треть денег, купить себе жильё. Второй — жёсткий. Если она будет упираться, вы накладываете запрет на регистрационные действия через Росреестр. Тогда она вообще ничего не сможет сделать без вас. Но это война, понимаете? Семейные дела — они больно бьют.
— Мы уже не семья, — сказала я тихо. — Она меня выгнала.
Юрист кивнула с пониманием:
— Тогда я бы на вашем месте наложила запрет уже сегодня. Пусть она узнает, что вы не беспомощная старушка. А дальше смотрите по обстоятельствам. Если она адекватная — договоритесь. Если нет — будете действовать через суд.
Я подписала заявление о наложении запрета. Юрист обещала отправить его в Росреестр в тот же день. Выходя из конторы, я чувствовала странное спокойствие. Впервые за сорок дней я была не жертвой, а человеком, который может постоять за себя.
Вечером, когда я сидела у Люси на кухне, мне позвонила Марина. Я не ожидала. Взяла трубку с замиранием сердца.
— Галина Петровна, — голос был ледяным, — вы где вообще? Внуки спрашивают.
— Я у подруги, — ответила я как можно ровнее.
— Ясно. Ладно, слушайте. Я завтра показываю дом покупателям. Если они возьмут, сделку оформим быстро, в течение недели. Я вам потом переведу немного денег, чтобы вы могли снять комнату. Идёт?
Немного денег. Снять комнату. Я сжала телефон так, что побелели костяшки пальцев.
— Марина, а ты документы на дом смотрела внимательно?
— Что? — в голосе мелькнуло раздражение. — Какие документы? Всё давно оформлено, я в курсе.
— Тогда посмотри ещё раз, — сказала я и положила трубку.
Люся смотрела на меня с восхищением:
— Галь, ты даёшь! Я тебя такой не знала!
Я усмехнулась. Сама себя не знала.
Марина перезвонила через полчаса. Голос дрожал — то ли от злости, то ли от страха:
— Вы что, обманули Витю?! Как вы вообще… Это незаконно! Я буду оспаривать!
— Оспаривай, — ответила я спокойно. — Договор дарения чистый, зарегистрированный. Витя сам захотел оформить на меня долю. Видимо, он лучше тебя знал, как ты со мной поступишь.
Марина задохнулась на том конце провода. Потом закричала:
— Вы хотите отнять у моих детей дом?!
— Я хочу, — сказала я тихо, но твёрдо, — чтобы ты поняла, что я не вещь, которую можно выкинуть. Завтра встречаемся, разговариваем нормально. Иначе дом ты не продашь никогда.
И снова положила трубку. Руки тряслись. Люся налила мне валерьянки.
— Всё правильно делаешь, — пробормотала она. — Она сама виновата.
Но внутри у меня всё равно скребло. Витя бы этого не хотел. Он любил Марину, любил детей. Он хотел, чтобы мы были семьёй. А я сейчас иду на войну с его вдовой. Но что мне остаётся? Лечь и умереть?
Я посмотрела на фотографию Вити, которую достала из шкатулки. Он улыбался — молодой, счастливый, обнимал меня за плечи.
— Прости, сынок, — прошептала я. — Но я должна выжить.
ЧАСТЬ 2
Марина назначила встречу в кафе у вокзала — нейтральная территория, видимо, боялась, что я устрою сцену. Я пришла раньше, села у окна, заказала чай. Руки дрожали, несмотря на весь мой вчерашний напор. Это всё-таки мать моих внуков, жена моего сына. Восемь лет мы прожили под одной крышей. Я помню, как она вошла в нашу жизнь — яркая, смешливая, Витя от неё светился. Я тогда обрадовалась: сын счастлив, значит, и мне хорошо.
Но с годами что-то изменилось. Марина стала холоднее. Я списывала на быт, на усталость — она работала менеджером в торговой компании, много времени проводила в командировках. Витя пытался сглаживать углы, но я видела: Марина меня терпит. Для неё я была бесплатной няней, поварихой, уборщицей. Она никогда не говорила «спасибо», не спрашивала, как у меня дела. А я молчала. Потому что боялась потерять сына, боялась, что Марина выставит условие: «либо я, либо твоя мать».
И вот теперь она пришла. В чёрной куртке, с красными глазами, волосы стянуты в хвост. Выглядела усталой и злой. Села напротив, не поздоровавшись.
— Ну, говорите, — бросила она. — Чего вы хотите?
Я сделала глоток чая, чтобы успокоиться.
— Я хочу, чтобы ты уважала меня, Марина. Я не попрошайка. Это мой дом тоже. Я вложила в него все свои деньги — продала свою квартиру, отдала Вите на доплату. Он оформил на меня долю, потому что понимал: это справедливо.
Марина усмехнулась с горечью:
— Справедливо? Вы просто вцепились в него, как клещ! Всю жизнь он вас тянул, а теперь ещё и мне с детьми мешаете!
Удар был точный, больно резанул по сердцу. Я сжала кружку, чтобы не сорваться.
— Я его не тянула. Я работала до шестидесяти, помогала вам с детьми, готовила, убирала. А ты даже спасибо ни разу не сказала.
— Вы жили у нас бесплатно! — повысила голос Марина. — Это и было ваше спасибо!
— Бесплатно? — Я почувствовала, как внутри закипает. — Марина, я купила этот дом. Без моих денег вы бы в нём не жили. Витя не скрывал этого.
Марина замолчала, стиснув зубы. Потом выдохнула:
— Ладно. Хорошо. Вы вложили деньги. Что вы хотите сейчас? Я продаю дом, покупаю квартиру поменьше. Скажите цифру, я вам отдам.
— Сколько ты планируешь выручить? — спросила я.
— Шесть миллионов. Нашла покупателей, они готовы. Сделку оформим через неделю, я уже задаток получила.
Шесть миллионов. Моя треть — два миллиона. На эти деньги я могла бы купить однокомнатную квартиру где-нибудь на окраине. Скромно, но своё.
— Хорошо, — сказала я. — Но я хочу, чтобы ты купила мне квартиру сразу, до продажи дома. Я не хочу ждать, не хочу рисковать, что ты потратишь деньги на что-то другое.
Марина вскинулась:
— Вы с ума сошли? У меня таких денег сейчас нет! Я их получу только после продажи!
— Тогда возьми кредит. Или попроси у своих родителей. Ты же у них единственная дочь.
Лицо Марины исказилось:
— Мои родители не при делах. Вы хотите меня загнать в долги?
— Я хочу крышу над головой, — ответила я жёстко. — Ты меня выгнала, помнишь? Теперь я диктую условия. Либо ты находишь деньги и покупаешь мне квартиру до продажи дома, либо я снимаю запрет на регистрацию только после того, как увижу договор купли-продажи на моё имя. Всё.
Марина схватила сумку, вскочила:
— Вы — мерзкая, злая старуха! Витя бы такого от вас не ожидал!
— Витя оформил на меня долю, — ответила я тихо, но голос не дрожал. — Значит, он как раз этого и ожидал.
Марина развернулась и выбежала из кафе. Я осталась сидеть, дрожа всем телом. Официантка с сочувствием посмотрела на меня и принесла ещё чаю. Я поблагодарила её кивком и уткнулась в телефон, чтобы успокоиться.
Вечером позвонила внучка, Лера, двенадцать лет.
— Бабуль, ты чего пропала? Мама сказала, ты у тёти Люси. Ты к нам не вернёшься?
Сердце сжалось. Я так любила этих детей. Лера и Матвей — всё, что осталось от Вити.
— Лерочка, милая, у нас с мамой… сложная ситуация. Я сейчас живу отдельно.
— Мама орёт на телефон, плачет, говорит, что ты хочешь нас на улицу выгнать, — голос девочки дрожал. — Бабушка, это правда?
— Нет, Лерочка, неправда. Я никого не хочу выгонять. Просто… Взрослые иногда не могут договориться. Но я люблю тебя и Матвейку, помни это.
Лера всхлипнула и положила трубку. Я сидела и плакала, зажав рот ладонью, чтобы Люся не услышала. Марина уже настраивала детей против меня. Война началась не на жизнь, а на смерть.
Через два дня Марина снова позвонила. Голос был сухим, официальным:
— Галина Петровна. Я нашла вам вариант. Однокомнатная квартира, тридцать два квадрата, спальный район, пятый этаж без лифта. Стоит миллион девятьсот. Вы согласны?
Я была удивлена. Значит, она всё-таки решилась.
— Где квартира?
— На Шишкова, район Боровое. Дом панельный, состояние обычное. Покупатели согласны ждать неделю, пока мы оформим вашу квартиру, а потом я подписываю продажу дома.
Боровое. Далеко от центра, но район тихий. Я там бывала — кругом сосны, магазины близко, транспорт ходит.
— Хорошо. Хочу посмотреть квартиру.
— Завтра в два часа. Встречаемся там, вот адрес.
Она сбросила координаты и отключилась. Я выдохнула. Люся, которая сидела рядом за вязанием, хмыкнула:
— Ну что, сдалась твоя невестка?
— Не знаю, Люсь. Посмотрим.
На следующий день я поехала смотреть квартиру. Марина встретила меня у подъезда с кислым лицом. Хозяйка квартиры — пожилая женщина в тёплом платке — показывала жильё. Комната небольшая, но светлая, окна во двор, кухня шесть метров, совмещённый санузел. Чисто, пахло старыми обоями и пирогами. Я ходила по комнатам и представляла, как здесь буду жить. Одна. Без Вити, без внуков, без дома, который мы строили вместе.
— Беру, — сказала я.
Марина кивнула:
— Хорошо. Завтра идём к нотариусу, оформляем сделку. Деньги я переведу продавцу сразу. А вы после этого снимаете запрет с дома и подписываете документы на продажу.
— Подпишу, — согласилась я. — Но только после того, как получу ключи и увижу запись в Росреестре на моё имя.
Марина сжала губы, но кивнула. Мы разошлись молча.
Всё произошло быстро. Нотариус, подписи, деньги ушли на счёт продавца. Через пять дней я получила выписку из Росреестра: квартира на Шишкова, 32 квадрата, собственник — Галина Петровна Серова. Я держала эту бумагу в руках и не верила. У меня снова есть дом.
Я подписала разрешение на продажу большого дома и сняла запрет. Марина выдохнула с облегчением и больше не звонила. Через неделю сделка прошла, дом был продан. Марина купила себе двушку в новостройке, я переехала на Шишкова.
Люся помогла мне обустроиться — привезли мебель с дачи, купили новый диван, повесили шторы. Квартира оказалась уютной, тихой. По утрам я пила кофе на маленькой кухне и смотрела в окно на сосны. Жизнь вроде бы наладилась. Но внутри было пусто.
Однажды вечером в дверь позвонили. Я открыла — на пороге стоял Матвей, мой внук, восемь лет, с рюкзаком на плечах.
— Бабушка, — сказал он серьёзно, — мама сказала, что ты теперь злая и нас бросила. Это правда?
Я присела перед ним на корточки, обняла:
— Матвейка, милый, неправда. Я вас люблю. Просто у меня с мамой… не получилось жить вместе.
— Она плачет, — прошептал мальчик. — Каждый день. И на нас кричит. А мне страшно.
Я прижала его к себе, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Марина разваливалась. А дети страдали. И я, получив свою справедливость, стала виновницей их страданий.
Или всё-таки виновата Марина, которая выгнала меня на улицу?
Я не знала ответа.
ЧАСТЬ 3
Матвей просидел у меня до вечера. Я накормила его блинами с мёдом — он обожал их, и я всегда пекла по воскресеньям в старом доме. Мальчик ел жадно, рассказывая обрывками про школу, про то, что Лера с ним больше не разговаривает («Сказала, что я предатель, потому что к тебе пришёл»), про то, что мама теперь поздно приходит с работы и часто сидит на кухне с красными глазами. Я слушала, а внутри скребла вина. Неужели я всё сделала правильно?
Когда Марина наконец позвонила — голос был истеричным, срывающимся, — я сказала ей адрес. Она примчалась через полчаса, ворвалась в квартиру, схватила Матвея за руку:
— Ты зачем сюда приперся?! Я же сказала — к ней нельзя!
— Мама, отпусти! — мальчик попытался вырваться. — Я просто хотел увидеть бабушку!
Марина дернула его к двери, но я встала между ними:
— Марина, остановись. Он ребёнок. Ему восемь лет, он имеет право видеться с бабушкой.
— Вы потеряли это право, когда решили отнять у нас дом! — выкрикнула она.
— Я не отнимала! Я взяла своё! — моя выдержка лопнула. — Ты меня вышвырнула на улицу, помнишь? Ты даже не спросила, куда я пойду!
Марина побледнела, сжала кулаки, но промолчала. Матвей испуганно смотрел то на меня, то на мать. Я вздохнула, разжала пальцы, заставила себя говорить спокойнее:
— Марин, я не хочу воевать. Мне не нужна война. Я просто хочу жить и иногда видеть внуков. Можно?
Она долго смотрела на меня — в глазах плескалась злость, обида и что-то ещё, чего я не могла разобрать. Потом выдохнула:
— Не знаю. Не знаю, Галина Петровна. Мне сейчас… очень тяжело. Я одна с двумя детьми, я не высыпаюсь, на работе завал… А вы сидите тут, в своей квартире, и вам хорошо.
— Мне не хорошо, — сказала я тихо. — Я потеряла сына. Я потеряла дом, в котором прожила восемь лет. Я потеряла связь с внуками. Мне одиноко и страшно. Но я не могла остаться на улице. Неужели ты не понимаешь?
Марина отвернулась. Матвей молчал, прижавшись к её боку.
— Мне нужно идти, — пробормотала она. — Лера одна дома.
— Подожди. — Я достала из холодильника контейнер с котлетами, которые Люся принесла вчера. — Возьми. Разогреешь ужин, хоть сегодня отдохнёшь от готовки.
Марина секунду смотрела на контейнер, потом взяла, не глядя на меня. Вывела Матвея за дверь. Мальчик обернулся на пороге, помахал мне рукой. Я помахала в ответ, а когда дверь закрылась, рухнула на диван и расплакалась.
Люся, когда я ей потом всё рассказала, покачала головой:
— Галь, ты слишком добрая. Она тебя на улицу выставила, а ты ей котлеты даёшь.
— Ну и что мне делать? — устало спросила я. — Радоваться, что она страдает? Это мать моих внуков, Люсь. Я не могу её ненавидеть до конца.
Люся помолчала, потом вздохнула:
— Может, ты и права. Но смотри, чтобы она опять тебя не использовала.
Я кивнула, но внутри уже знала: я не смогу отгородиться от этих детей, от этой семьи. Витя связал нас узлом, который даже смерть не развязала.
Через несколько дней мне позвонила Лера. Голос был холодным, взрослым:
— Бабушка, мама сказала, что ты отняла у нас дом. Это правда?
Я ожидала этого разговора, но всё равно сердце сжалось.
— Лера, милая, я не отнимала дом. Папа оформил на меня долю в доме, когда его покупали. Это была моя часть, потому что я вложила свои деньги. Когда папа умер, мама решила продать дом и выгнала меня. Я просто защитила себя.
— А почему ты не могла просто уйти? — в голосе девочки звучала обида. — Мы же с Матвеем тебя не выгоняли.
— Лерочка, если бы я ушла просто так, мне негде было бы жить. У меня не было своей квартиры. А мама не дала бы мне денег, она так и сказала.
Лера молчала, дыша в трубку. Потом выдохнула:
— Мне очень плохо, бабуль. Я скучаю по папе. А теперь ещё и по тебе. А мама всё время злая. Я не знаю, что делать.
— Приезжай ко мне, — сказала я сразу. — В любое время. Хочешь — после школы, хочешь — в выходные. Я буду рада. Только маме скажи, чтобы не волновалась.
Лера тихо всхлипнула:
— Хорошо. Я приеду. Я тебя люблю, баб.
— Я тоже тебя люблю, солнышко.
Она приехала в субботу. Мы пекли печенье, смотрели мультфильм, разговаривали. Лера рассказала, что новая квартира ей не нравится — маленькая, окна во двор-колодец, соседи шумные. А ещё у мамы денег мало, она взяла кредит на мебель, теперь нервничает.
— Кредит? — удивилась я. — А на что ушли деньги от продажи дома?
— Мама сказала, что часть отдала тебе, а остальное — на новую квартиру и на долги папы. Оказалось, у папы были долги, бабуль. Мама только после его смерти узнала.
Долги. Я не знала. Витя никогда не жаловался на деньги. Но Марина… может быть, она действительно была в отчаянии? Может быть, она не просто из жадности меня выгоняла, а правда боялась разорения?
Вечером я снова позвонила Марине. Заставила себя говорить спокойно:
— Марина, я хочу помочь. Если у тебя сложности с деньгами, я могу иногда посидеть с детьми, чтобы ты не тратилась на продлёнку. Или приготовить им ужин, привезти.
На том конце провода — долгое молчание. Потом Марина тихо сказала:
— Зачем вы это делаете? Вы же меня ненавидите.
— Я не ненавижу, — ответила я. — Я обижена, да. Но ты — мать моих внуков. А они страдают. Я не хочу, чтобы дети страдали.
Ещё пауза. Потом сдавленный вздох:
— Спасибо. Правда, спасибо. Я… подумаю.
Через неделю Марина попросила меня посидеть с Матвеем — у неё был аврал на работе, она задерживалась допоздна. Я приехала в их новую квартиру. Матвей бросился ко мне с радостным криком, мы играли в конструктор до вечера. Марина вернулась в десятом часу, осунувшаяся, с темными кругами под глазами. Я накормила её разогретым супом, который привезла с собой. Она ела молча, потом вдруг заплакала — просто уронила ложку и закрыла лицо руками.
— Я не справляюсь, — прошептала она сквозь слёзы. — Я не справляюсь одна. Витя всегда всё держал под контролем, а я… я даже не знала, что у него такие долги. Банки названивают, я плачу, плачу, а денег всё равно не хватает.
Я обняла её за плечи — неловко, непривычно, но искренне.
— Марина, а ты говорила с банками? Может быть, можно реструктуризировать долг, растянуть выплаты?
— Не знаю, — всхлипнула она. — Я ничего не понимаю в этом.
— Завтра пойдём вместе. Я с тобой. Я работала в медицине, но с документами сталкивалась, понимаю кое-что.
Марина посмотрела на меня опухшими глазами:
— Почему вы мне помогаете? После всего, что я вам сделала…
— Потому что мы семья, — сказала я просто. — Даже если это неидеальная семья.
На следующий день мы поехали в банк. Разговаривали с кредитным менеджером, выясняли условия, писали заявление. Оказалось, что долги Вити — это потребительские кредиты, взятые на ремонт дома и на автомобиль, который он так и не успел купить. Марине действительно удалось договориться о реструктуризации — платежи снизились, график растянули. Она выдохнула с облегчением.
После банка мы зашли в кафе. Марина молча пила кофе, потом вдруг сказала:
— Простите меня, Галина Петровна. Я повела себя по-скотски. Я была в панике, я думала только о детях, и мне показалось, что если я вас выгоню, то… не знаю. Будет проще. А стало только хуже.
Я смотрела на неё — уставшую, растрепанную, со следами слёз. Из той надменной, холодной Марины не осталось ничего. Передо мной сидела сломленная женщина, которая пыталась выжить.
— Я понимаю, — сказала я тихо. — Но, Марин, нельзя так с людьми. Нельзя выбрасывать человека на улицу, даже если тебе плохо.
— Знаю. Я была чудовищем. Но, пожалуйста… не отнимайте у меня детей. Я знаю, что вы имеете право видеться с ними, но пожалуйста, не настраивайте их против меня.
— Я никогда не настраивала, — покачала головой я. — Марина, дети любят тебя. Они просто скучают по всем нам. Давай договоримся: я буду иногда их забирать, помогать с уроками, чтобы ты могла отдохнуть. А по праздникам соберёмся все вместе. Идёт?
Марина кивнула, вытирая слёзы салфеткой:
— Идёт.
Мы вышли из кафе вместе. Впервые за долгие месяцы я почувствовала, что груз на сердце стал легче. Витя хотел, чтобы мы были вместе. Он оформил на меня долю не для того, чтобы я воевала с его женой, а чтобы защитил меня и заставил Марину увидеть во мне человека.
Может быть, мы и правда сможем стать семьёй. Пусть не такой, как раньше, но настоящей.
ЧАСТЬ 4
Прошло полгода. Зима сменилась весной, потом пришло лето — жаркое, душное, пахнущее пылью и тополиным пухом. Я жила в своей квартире на Шишкова, обустроила её так, чтобы было уютно: повесила светлые шторы, поставила цветы на подоконники, завела кота — рыжего, наглого, которого Матвей назвал Рыжиком. Дети приезжали ко мне почти каждые выходные. Марина привозила их в пятницу вечером, забирала в воскресенье. Мы не стали близкими подругами — слишком много между нами было обид, — но научились разговаривать нормально, без криков и обвинений.
Марина постепенно приходила в себя. Устроилась на новую работу — зарплата была чуть выше, график свободнее. Она даже начала улыбаться иногда, когда забирала детей. Однажды сказала:
— Галина Петровна, спасибо вам. Правда. Не знаю, что бы я делала без вашей помощи.
Я пожала плечами:
— Семья на то и семья.
Лера и Матвей оттаяли. Особенно Матвей — он висел на мне, рассказывал про школу, друзей, просил печь блины и читать на ночь. Лера была сдержаннее, но тоже стала открываться. Мы с ней пекли пироги, разговаривали о мальчиках (она призналась, что ей нравится одноклассник Антон, но он даже не смотрит в её сторону), о будущем. Она мечтала стать журналисткой, я рассказывала ей про Витю — как он в детстве тоже любил сочинять истории.
Всё вроде бы наладилось. Но что-то внутри меня скребло. Не давало покоя. Я часто думала о Вите — почему он оформил на меня долю? Он что, предчувствовал, что Марина так поступит? Или просто хотел подстраховать меня на старость? Я пыталась вспомнить тот день, когда он оформлял документы, но в памяти было пусто. Он ничего мне не говорил. Просто подарил долю и спрятал договор в конверт с надписью «Маме. На всякий случай».
Однажды вечером, когда Лера и Матвей спали у меня на раскладушках в комнате, я не могла уснуть. Встала, заварила ромашковый чай, села у окна. За окном шумели сосны, где-то вдалеке лаяла собака. Я достала из шкафа старый фотоальбом — Витин, ещё с детства. Листала страницы: вот он маленький, лет пять, в песочнице с лопаткой; вот первый класс, серьёзный, в белой рубашке; вот выпускной, обнимает меня за плечи… Слёзы капали на фотографии, но я не могла остановиться.
— Витенька, — прошептала я, — почему ты так рано ушёл? Почему оставил нас одних?
Он умер внезапно — инфаркт, на работе, в сорок два года. Врачи сказали: «Стресс, переутомление, наследственность». Я тогда не понимала ничего, просто плакала и не могла поверить. А Марина… Марина держалась молодцом на похоронах, не плакала, только лицо было белое, как мел. Я думала, она в шоке. А потом, через сорок дней, она меня выгнала. И я решила, что она бессердечная, жадная. Но теперь, глядя на фотографии, я вспомнила, как Марина любила Витю. Как они смеялись вместе, как он обнимал её за талию на кухне, как она гладила его по голове, когда он уставал. Она любила. Просто горе сломало её, и она не знала, как справиться.
Может быть, я тоже не была идеальной. Может быть, я действительно слишком лезла в их жизнь, контролировала, давала советы, которые никто не просил. Витя никогда не жаловался, но, может быть, ему было неудобно? Может, он чувствовал себя между двух огней?
Я закрыла альбом и посмотрела на спящих внуков. Матвей сопел, раскинув руки, Лера свернулась калачиком под одеялом. Они были так похожи на Витю. И я поняла: всё, что я делаю, должно быть ради них. Не ради справедливости, не ради мести, не ради своей гордости. Ради них.
На следующий день Марина приехала за детьми и впервые поднялась ко мне в квартиру. Раньше она всегда ждала внизу, у подъезда, но сегодня зашла. Осмотрелась, кивнула:
— Уютно у вас.
— Спасибо. Чай будешь?
— Не откажусь.
Мы сели на кухне. Марина молча пила чай, потом вдруг сказала:
— Галина Петровна, я хотела вам кое-что отдать.
Она достала из сумки конверт и положила на стол.
— Что это? — удивилась я.
— Это… Витино. Я нашла у него в вещах, когда разбирала его рабочий стол. Письмо. Для вас.
Сердце ухнуло вниз. Я взяла конверт дрожащими руками. Он был запечатан, на нём — Витин почерк: «Маме. Прочитать, только если что-то случится».
— Ты читала? — спросила я, глядя на Марину.
— Нет. Это ваше.
Я кивнула. Марина допила чай, собрала детей, ушла. Я осталась сидеть на кухне с конвертом в руках. Боялась открывать. Что там написано? Последние слова сына? Объяснение, почему он оформил долю? Или что-то ещё?
Наконец я вскрыла конверт. Внутри был листок, исписанный Витиным неровным почерком.
«Мама, если ты читаешь это письмо, значит, со мной что-то случилось. Не плачь. Я хочу, чтобы ты знала: я оформил на тебя долю в доме не потому, что не доверяю Марине. Просто я видел, как она иногда на тебя смотрит. Она хороший человек, но она боится остаться без денег. У неё сложное детство было, мама, она мне рассказывала — отец бросил их, когда ей было десять, мать одна тянула. Марина всю жизнь боится нищеты. И я боюсь, что если со мной что-то случится, она в панике может обидеть тебя. Поэтому я сделал так, чтобы ты была защищена. Но, мама, пожалуйста, не злись на неё. Она любит меня, любит детей, и она не плохая. Просто напуганная. Постарайся её понять. И если сможешь — прости. Я вас обеих люблю. Спасибо, что была лучшей мамой на свете. Витя».
Я читала, и слёзы текли по лицу. Витя всё знал. Он всё предусмотрел. Он защитил меня, но при этом не осудил Марину. Он просил меня простить её.
Я сложила письмо, прижала к груди. Витя был мудрее нас обеих.
На следующий день я позвонила Марине:
— Марин, приезжай вечером. Одна. Нам нужно поговорить.
Она приехала настороженная, подозрительная.
— Что-то случилось?
Я протянула ей письмо Вити:
— Прочитай.
Марина взяла листок, пробежала глазами. Лицо её побледнело, губы задрожали. Она дочитала и уронила письмо на стол, закрыв лицо руками.
— Он знал, — прошептала она сквозь слёзы. — Боже, он знал, что я так поступлю. Какая же я мерзкая…
— Нет, — сказала я твёрдо. — Марина, ты не мерзкая. Ты была напугана. Витя понимал это. И я понимаю. Я обижалась на тебя, да. Но я не хочу больше хранить обиду. Жизнь слишком коротка. Витя хотел, чтобы мы были вместе.
Марина рыдала, не скрываясь. Я обняла её — первый раз по-настоящему — и мы плакали вместе, держась друг за друга.
— Прости меня, — шептала она. — Прости, прости…
— Прощаю, — сказала я. — Если ты простишь меня за то, что я была слишком настойчивой, слишком лезла в вашу жизнь.
— Не надо, — покачала головой Марина. — Ты просто любила Витю. И любишь детей. Это не вина.
Мы просидели на кухне до ночи, разговаривали — впервые честно, без злости. Марина рассказала мне о своём детстве, о страхах, о том, как она боялась остаться одна с детьми без денег. Я рассказала ей о том, как мне было одиноко после смерти мужа, как Витя был единственным смыслом моей жизни, и как я боялась его потерять.
Мы обе были сломлены горем. Но теперь, наконец, начали склеиваться.
ЧАСТЬ 5
Жизнь потекла иначе. Марина начала приглашать меня к себе — на ужины, на праздники. Мы вместе отмечали дни рождения детей, вместе ходили на родительские собрания (Лера застеснялась: «Вас же двое, это странно», но потом привыкла). Марина даже попросила меня помочь ей разобрать Витины вещи — она не могла одна, всё время плакала. Мы сидели на полу в её спальне, перебирали рубашки, книги, старые записи. Нашли Витин школьный дневник — я читала вслух его двойки по физике, и мы смеялись сквозь слёзы. Марина сказала:
— Я иногда думаю, что он где-то рядом. Что он видит нас и радуется, что мы помирились.
— Я тоже так думаю, — кивнула я.
Но мир не бывает идеальным. Всё усложнилось, когда объявились родители Марины. Они жили в другом городе, приезжали редко, но однажды нагрянули внезапно — Светлана Викторовна, мать Марины, высокая, крашеная блондинка с жёстким взглядом, и Олег Станиславович, её второй муж (отец Марины, тот самый, что бросил семью, давно исчез из их жизни). Я была у Марины в гостях, когда они приехали. Светлана Викторовна окинула меня оценивающим взглядом и сухо поздоровалась. За ужином она всё допытывалась, как дела у Марины с деньгами, не нужна ли помощь.
— Мам, всё нормально, — отмахивалась Марина. — Галина Петровна помогает с детьми, работа стабильная.
Светлана Викторовна поджала губы:
— Это хорошо, конечно, что свекровь помогает. Но всё-таки, Марина, надо быть осторожной. Старики бывают хитрые. Ты ей денег не даёшь?
Я похолодела. Марина покраснела:
— Мама, что ты говоришь! Какие деньги? Мы нормально общаемся, она с внуками сидит просто так.
— Ну-ну, — усмехнулась Светлана Викторовна. — Я просто знаю жизнь. Бесплатный сыр только в мышеловке.
Я встала из-за стола:
— Извините, мне пора. Спокойной ночи.
Марина проводила меня до двери, шептала извинения, но я махнула рукой:
— Всё нормально, Марин. Не переживай.
Но внутри осадок остался. Старики бывают хитрые. Я — хитрая? Я, которая отдала все свои деньги на этот дом, которая помогла Марине с банками, с детьми, с бытом? Обидно было до слёз.
На следующий день мне позвонила Марина:
— Галина Петровна, я с мамой поругалась. Она опять начала про вас гадости говорить. Я ей сказала, что если она будет так продолжать, пусть не приезжает. Простите её, пожалуйста. Она просто… такая.
— Я не обижаюсь, — соврала я. — Твоя мама тебя любит, переживает. Это нормально.
Но Светлана Викторовна на этом не остановилась. Через неделю Марина позвонила мне расстроенная:
— Мама хочет, чтобы я продала квартиру и переехала к ним. Говорит, что так будет проще, они помогут с детьми, а я сэкономлю на съёме.
— А ты хочешь? — осторожно спросила я.
— Нет! — выдохнула Марина. — Я не хочу. Мама меня задавит. Она всегда меня контролировала, всегда считала, что я сама ничего не решу. Я только сейчас начала жить своей жизнью, и вдруг опять назад, в детство?
— Тогда скажи ей нет.
— Я сказала. Она обиделась. Теперь не отвечает на звонки.
Я вздохнула. Семейные драмы — это бесконечная история. Только разобрались с одной проблемой, как появилась новая.
Но хуже всего было то, что Светлана Викторовна начала обрабатывать внуков. Приезжала к ним, когда Марины не было дома, разговаривала с Лерой и Матвеем. Лера как-то сказала мне:
— Бабушка Света говорит, что мы могли бы жить лучше, если бы мама не отдала тебе деньги за дом.
Я остолбенела:
— Лера, ты же понимаешь, что это неправда? Мама не отдала мне деньги. Я взяла свою долю, которую мне оформил папа.
— Понимаю, — кивнула Лера. — Но бабушка Света говорит, что папа был слишком добрым и ты им манипулировала.
Внутри вспыхнуло. Я заставила себя дышать ровно:
— Лерочка, я никогда не манипулировала папой. Я его любила. Он сам решил оформить на меня долю, потому что хотел, чтобы я была защищена. Это его выбор, а не моя манипуляция.
Лера молчала, глядя в пол. Я поняла: Светлана Викторовна сеет сомнения. И если это продолжится, дети начнут меня сторониться.
Я позвонила Марине, рассказала. Марина взорвалась:
— Всё, хватит! Я сегодня же поеду к матери и всё ей выскажу!
— Марина, погоди, — попыталась я остановить её. — Может, стоит просто спокойно поговорить?
— Нет! Я устала! Она всегда так! Лезет в мою жизнь, всё контролирует, всех настраивает! Хватит!
Марина уехала к матери. Вернулась поздно вечером, красная, взвинченная. Позвонила мне, еле сдерживая слёзы:
— Мы поругались. Она сказала, что я неблагодарная дочь, что бросила её, что выбрала вас вместо родной матери. Я не знаю, что делать.
— Дай ей остыть, — посоветовала я. — Сейчас эмоции. Потом всё уладится.
Но не уладилось. Светлана Викторовна объявила бойкот. Перестала звонить, писать. Марина мучилась, но держалась. А я чувствовала себя виноватой. Из-за меня у Марины разлад с матерью. Может быть, мне действительно стоило уйти? Может быть, моя справедливость стоила слишком дорого?
Однажды вечером, когда я сидела дома одна, в дверь позвонили. Я открыла — на пороге стоял Олег Станиславович, муж Светланы Викторовны. Без жены. Я растерялась:
— Здравствуйте… Проходите.
Он вошёл, снял куртку, сел на диван. Молчал. Я заварила чай, поставила на стол, села напротив. Наконец он заговорил:
— Галина Петровна, я пришёл извиниться за Светлану. Она — сложный человек. Контролирующий. Я живу с ней двадцать лет, знаю.
Я слушала молча.
— Она не плохая, — продолжал он. — Просто боится. Её первый муж бросил, когда Марине было десять. Светлана одна тянула дочь, недоедала, работала на двух работах. Она с тех пор не верит никому. Думает, что все хотят что-то отнять, использовать. И когда Марина рассказала ей про вашу долю в доме, Света решила, что вы — хищница, которая обобрала молодую вдову.
— Но это неправда, — тихо сказала я. — Я просто защитила себя.
— Я знаю, — кивнул Олег Станиславович. — Я разговаривал с Мариной, она мне всё объяснила. Я понимаю вас. Но Света… Ей трудно признать, что она неправа. Гордая очень.
— Что вы от меня хотите? — спросила я прямо.
Он вздохнул:
— Чтобы вы не принимали близко к сердцу её слова. Она не со зла. Она просто боится за дочь и внуков. Дайте ей время. Она остынет.
Я кивнула. Олег Станиславович допил чай и ушёл. Я осталась сидеть на кухне, разглядывая свои руки. Старые, в морщинах, с набухшими венами. Мне шестьдесят три. Сколько мне осталось? Десять лет? Двадцать, если повезёт? И я должна тратить эти годы на войны, на доказательства, что я не хищница, не манипуляторша, не хитрая старуха?
Витя, если бы ты знал, во что всё это превратилось…
Но потом я вспомнила его письмо: «Постарайся её понять. И если сможешь — прости». Он просил меня прощать. Не только Марину. Всех. Потому что жизнь слишком коротка для войн.
Я достала телефон, набрала Марину:
— Марин, передай матери, что я не держу зла. Если она хочет приехать к внукам — пусть приезжает. Я не буду вмешиваться.
Марина на том конце провода замолчала, потом тихо сказала:
— Спасибо, Галина Петровна. Вы — святая.
— Я не святая, — усмехнулась я. — Просто устала воевать.
Через месяц Светлана Викторовна снова приехала. Я была у Марины, когда она появилась на пороге. Мы встретились глазами. Светлана стиснула губы, кивнула:
— Здравствуйте.
— Здравствуйте, — ответила я.
Мы не обнимались, не улыбались. Но война закончилась. Мы начали сосуществовать. Светлана Викторовна больше не говорила гадостей при мне, я не лезла в их разговоры с Мариной. Мы делили внуков по негласному графику: я забирала по выходным, Светлана приезжала на недельку раз в два месяца. Идеально? Нет. Но терпимо.
Однажды, когда мы с ней случайно столкнулись на кухне у Марины — она заваривала чай, я доставала пирог из духовки, — она вдруг сказала:
— Марина говорит, вы ей помогли с банками. С долгами Виктора.
— Да, — кивнула я. — Помогла.
Светлана помолчала, потом выдохнула:
— Спасибо.
Больше она ничего не добавила. Но это «спасибо» прозвучало как перемирие.
ЧАСТЬ 6
Осень снова вернулась — дождливая, серая, с холодным ветром, срывающим последние листья. Я сидела у окна, закутавшись в плед, пила горячий чай с мёдом. Рыжик дремал у меня на коленях, мурлыкая. За окном моросило. Год прошёл с тех пор, как Марина выгнала меня из дома. Целый год.
Я думала о том, как всё изменилось. У меня есть своя квартира, пусть маленькая, но уютная. Я вижу внуков, мы с Мариной научились разговаривать. Светлана Викторовна больше не устраивает скандалы. Всё вроде бы хорошо. Но почему-то на душе тоскливо.
Может быть, потому что я всё равно одна. Вечерами возвращаюсь в пустую квартиру, разговариваю с котом, смотрю сериалы. Люся приходит пару раз в неделю, мы пьём чай, болтаем, но она тоже старая, устаёт быстро. Других подруг почти не осталось — кто умер, кто уехал к детям в другие города, кто просто перестал выходить на связь.
Я вспомнила, как жила в большом доме. Там всегда кто-то был рядом: Витя приходил с работы, обнимал на кухне, рассказывал про день; Марина суетилась, готовила ужин; внуки носились по коридору, смеялись, кричали. Шумно было. Иногда раздражало. А теперь тишина. И я поняла: я заплатила за свою справедливость одиночеством.
Телефон зазвонил, вырвав меня из мыслей. Марина.
— Галина Петровна, можно я завтра Лерку к вам привезу? У неё температура, из школы вызвали, а мне на работу надо.
— Конечно, привози. Я посижу с ней.
— Спасибо. Вы нас очень выручаете.
Марина приехала рано утром — Лера была бледная, вялая, кашляла. Я уложила её в постель, дала жаропонижающее, заварила малину. Марина убежала на работу, а я осталась с больной внучкой. Лера спала почти весь день, просыпалась только попить. Вечером температура спала, она попросила поесть. Я сварила куриный бульон, покормила её с ложечки — она была слабая, но улыбалась:
— Бабуль, ты как мама Витина. Помнишь, ты мне рассказывала, как он болел в детстве, и ты тоже его кормила бульоном?
— Помню, — кивнула я, чувствуя комок в горле. — Он тоже вот так лежал, бледный, с горящими глазами, и говорил: «Мам, я больше никогда болеть не буду, только не заставляй пить это гадкое лекарство».
Лера засмеялась, потом закашлялась. Я погладила её по голове:
— Отдыхай, милая.
Она закрыла глаза, но через минуту вдруг спросила:
— Баб, а ты злишься на маму за то, что она тебя выгнала?
Я замерла. Ответить честно или соврать?
— Я злилась, — сказала я тихо. — Сначала очень. Но потом поняла, что мама была напугана, растеряна. Она потеряла папу, осталась одна с вами, не знала, как жить дальше. Люди в таком состоянии совершают ошибки. Я её простила.
— А она тебя простила? — Лера открыла глаза, смотрела на меня серьёзно.
— За что?
— Ну… за то, что ты забрала долю. Мама говорит, что если бы не доля, мы бы могли купить квартиру побольше.
Значит, Марина всё-таки не до конца отпустила обиду. Или просто сказала при детях, не подумав. Я вздохнула:
— Лерочка, я не забирала долю. Она была моя с самого начала. Папа оформил её на меня, когда покупали дом. Если бы я не вложила свои деньги, этого дома вообще бы не было. Понимаешь?
Лера кивнула, но в глазах плескалось сомнение. Я поняла: дети всё равно будут слышать разные версии. От Марины одну, от меня другую, от бабушки Светы третью. И они будут мучиться, не зная, кому верить. Это несправедливо по отношению к ним.
Когда Марина приехала вечером, я попросила её остаться на чай. Лера уснула, мы сели на кухне.
— Марина, — сказала я осторожно, — Лера сегодня спросила, злюсь ли я на тебя. И ещё сказала, что ты говорила про квартиру побольше…
Марина покраснела:
— Я не… Ну, да, я обмолвилась. Просто у нас сейчас тесно, Лера с Матвеем в одной комнате, им уже сложно. Я не хотела вас обвинять, правда.
— Я знаю, — кивнула я. — Но, Марин, дети слышат. И они не понимают, кто прав. Давай договоримся: при них мы не обсуждаем эту тему. Никогда. Что было — то было. Мы разобрались, простили друг друга. Для них это должно быть закрытая история.
Марина помолчала, потом кивнула:
— Вы правы. Простите, я действительно не подумала.
Мы допили чай молча. Но я чувствовала: рана ещё не зажила. У Марины, у меня, может быть, даже у детей. Мы просто научились жить с этой раной, не ковыряя её каждый день.
Ночью мне приснился Витя. Он стоял в нашем старом доме, на кухне, улыбался:
— Мам, ты молодец. Ты справилась.
— Справилась? — переспросила я. — Витюнь, у меня вся жизнь разлетелась на куски.
— Но ты собрала их заново, — сказал он. — По-другому, но собрала. Это главное.
Я проснулась в слезах. Рыжик мяукнул, ткнулся мордой в мою руку. Я погладила его, глядя в темноту.
Может быть, Витя прав. Может быть, я действительно собрала осколки. Пусть не такую жизнь, как раньше, но свою. Где есть место и мне, и Марине, и детям.
Но иногда, в такие ночи, мне всё равно хотелось вернуться в тот дом. Включить свет на кухне, услышать Витин голос из гостиной: «Мам, ты чего не спишь?» Обнять его и больше не отпускать.
Но время не поворачивают назад.
ЧАСТЬ 7
Зима пришла резко — в конце ноября выпал снег, ударили морозы. Я простудилась, слегла с температурой. Люся приходила, приносила лекарства, ругалась, что я не берегу себя. Марина тоже заглядывала, привозила бульоны, морсы. Я лежала под одеялом, смотрела в потолок и думала: вот оно, старость. Болезни, слабость, зависимость от других. Скоро мне понадобится уход. Кто будет за мной ухаживать? Марина? Дети? Или я окажусь в доме престарелых, среди чужих людей?
Эти мысли пугали. Я всю жизнь была сильной, справлялась сама. А теперь чувствовала, как силы уходят. Температура держалась три дня, на четвёртый я вызвала врача. Пришла участковая терапевт — молодая, усталая, послушала лёгкие, нахмурилась:
— Бронхит. Вам нужны антибиотики. Кто с вами живёт?
— Никто. Я одна.
— В вашем возрасте опасно болеть одной. Есть кто-то, кто может к вам приехать?
— Есть, — кивнула я. — Позвоню.
Я позвонила Марине. Она приехала через час, привезла лекарства из аптеки, проверила, есть ли у меня еда в холодильнике. Потом села рядом на кровать:
— Галина Петровна, может, вам к нам на время переехать? Пока не поправитесь. Я буду спокойнее.
Я замешкалась. Переехать к ним? Вернуться в ту квартиру, где Витя больше нет, где Марина теперь хозяйка, а я — гостья? Но температура снова поднималась, голова кружилась. Я кивнула:
— Хорошо. На несколько дней.
Марина помогла мне собрать вещи, отвезла к себе. Дети обрадовались — Матвей повис на мне, Лера укутала пледом. Марина уложила меня на диван в гостиной, принесла подушки, чай с малиной. Я лежала и смотрела на знакомые стены — только теперь здесь висели другие картины, стояла другая мебель. Чужая квартира, хоть и Маринина.
Но дети были рядом. Матвей приходил читать мне вслух книжки, Лера приносила бутерброды. Марина варила супы, следила, чтобы я пила лекарства вовремя. Я начала поправляться. Через неделю температура спала, кашель стал мягче. Я собралась домой, но Марина сказала:
— Посидите ещё пару дней. Врач сказал, что нельзя рано вставать на ноги.
Я осталась. И в эти дни что-то изменилось. Мы с Мариной начали разговаривать — не о бытовом, а о настоящем. Она рассказала мне, как тяжело ей было в первые месяцы после Витиной смерти: бессонница, панические атаки, ощущение, что мир рушится. Как она пошла к психологу, но бросила через два сеанса, потому что не было денег. Как иногда ночью просыпается и не понимает, где она и почему Вити нет рядом.
Я слушала и плакала. Потому что я тоже так чувствовала. Мы обе потеряли Витю. Мы обе остались одни. И мы обе были сломлены.
— Марина, — сказала я тихо, — прости меня, что я была слишком жёсткой. Когда ты меня выгнала, я так разозлилась… Я хотела доказать, что я не беспомощная. Но, может быть, я перегнула. Может, можно было всё решить мягче.
Марина покачала головой:
— Нет. Вы были правы. Если бы вы не дали мне отпор, я бы вас действительно бросила. Я была чудовищем. А вы заставили меня остановиться и подумать. Спасибо вам за это.
Мы обнялись — долго, крепко, по-настоящему. Впервые за все эти годы.
Когда я наконец вернулась в свою квартиру, на душе было легче. Рыжик встретил меня недовольным мяуканьем (Люся кормила его, но он обиделся, что я бросила его). Я погладила его, разобрала вещи, легла на свой диван. Тишина окутала меня, как одеяло. Но теперь эта тишина не пугала. Потому что я знала: я не одна. У меня есть семья. Пусть разбитая, склеенная на живую нитку, но семья.
Вечером позвонила Лера:
— Бабуль, мы соскучились. Приезжай в субботу, ладно?
— Приеду, солнышко. Обязательно.
Я положила трубку и улыбнулась. Витя, если ты где-то там видишь это — знай: я справилась. Мы справились. Все вместе.
ЧАСТЬ 8 (ФИНАЛ)
Прошло ещё полгода. Весна снова вернулась — тёплая, солнечная, с запахом черёмухи и свежей травы. Я сидела на скамейке у дома, грелась на солнце. Рядом дремал Рыжик, растянувшись на моих коленях. Люся сидела рядом, вязала очередной шарф.
— Знаешь, Галь, — сказала она задумчиво, — ты изменилась. Раньше была такая тихая, мягкая. А теперь… стальная какая-то.
Я усмехнулась:
— Жизнь закалила.
— И правильно. Надо уметь за себя постоять.
Мы помолчали, слушая, как чирикают воробьи в кустах. Потом Люся спросила:
— А ты не жалеешь? Ну, что пошла на конфликт с Мариной, забрала долю? Может, легче было бы просто уйти, снять комнату, не связываться?
Я задумалась. Жалею ли? Если бы я ушла тогда, просто взяла два пакета и исчезла из их жизни — что бы было? Марина продала бы дом, купила квартиру, зажила своей жизнью. А я снимала бы угол у чужих людей, перебивалась на пенсию. Мы бы потеряли друг друга. Дети потеряли бы бабушку. А Марина так и не поняла бы, что поступила неправильно. Она бы жила с этим грузом — может, даже не осознавая его.
— Нет, — сказала я твёрдо. — Не жалею. Я сделала то, что должна была. Витя дал мне инструмент, чтобы защитить себя. И я им воспользовалась. Но я не пошла до конца — не отомстила, не разрушила. Я просто поставила границы.
Люся кивнула:
— Мудро.
Вечером мне позвонила Марина:
— Галина Петровна, в субботу у Лерки день рождения. Хотим отметить у нас. Приедете?
— Конечно.
— И ещё… Я хотела вас попросить. Можете помочь с тортом? Вы так вкусно печёте, а у меня совсем руки не из того места.
Я засмеялась:
— Марина, испеку. Не переживай.
В субботу я приехала с огромным тортом — бисквитным, с кремом и ягодами, Лерин любимый. Дети орали от восторга. Собрались все: Марина, Лера, Матвей, Светлана Викторовна с Олегом Станиславовичем, Люся (я её тоже позвала). Мы сидели за столом, ели торт, разговаривали, смеялись. Лера задувала свечи, загадывала желание — глаза её горели счастьем.
Я смотрела на эту картину и думала: вот она, моя семья. Не идеальная. Со шрамами, с болью, с памятью о той войне, которую мы пережили. Но живая. Настоящая.
Светлана Викторовна подсела ко мне на кухне, пока я резала торт на добавку:
— Галина Петровна, хочу сказать… Я была неправа. Думала, вы хотите навредить Марине. А вы… вы её поддержали. Спасибо.
Я посмотрела на неё. В её глазах больше не было подозрения. Только усталость и что-то похожее на уважение.
— Мы все делали ошибки, Светлана Викторовна. Главное — что мы их исправили.
Она кивнула и отошла. А я осталась стоять на кухне, держа в руках нож для торта, и вдруг почувствовала: Витя здесь. Рядом. Не призраком, не видением — просто присутствием. Он видит нас, всех вместе, и радуется.
— Спасибо, сынок, — прошептала я. — За всё.
Вечером, когда гости разошлись, Марина провожала меня до двери. Обняла на прощание:
— Галина Петровна, я вас люблю. Правда. Как маму.
У меня перехватило дыхание. Я прижала её к себе:
— И я тебя люблю, Маринка.
Мы стояли так несколько секунд, потом разошлись. Я спустилась вниз, вышла на улицу. Ночь была тёплая, звёздная. Я шла к остановке и думала: справедливость — это не всегда месть. Иногда справедливость — это просто отстоять своё право быть. Не унижаться, не терпеть, но и не разрушать. Найти баланс.
Витя оставил мне долю не для того, чтобы я воевала. Он оставил её, чтобы я выжила. И чтобы заставил Марину увидеть во мне человека, а не приживалку. Он знал нас обеих. Знал, что мне нужна защита, а Марине — урок. И он дал нам обеим шанс измениться.
Я села в маршрутку, ехала домой, глядя в окно на ночной город. Огни мелькали, сменяя друг друга. Где-то там, в одной из квартир, мои внуки ложились спать. Марина убирала со стола. Светлана Викторовна рассказывала Олегу Станиславовичу про праздник. Жизнь продолжалась.
А дома меня ждал Рыжик. Моя маленькая квартира. Моя свобода. Моя победа — не над Мариной, а над обстоятельствами, которые могли меня сломать, но не сломали.
Я открыла дверь, вошла, включила свет. Рыжик потёрся о ноги. Я подняла его на руки, прижала к груди:
— Ну что, рыжий, мы справились?
Кот промурлыкал в ответ. Я улыбнулась.
Да. Мы справились.
Витя оставил мне не просто бумагу с печатью. Он оставил мне возможность остаться человеком. Не жертвой, не мстительницей — просто человеком, который имеет право на крышу над головой, на уважение, на любовь.
Я села у окна, налила себе чай из термоса, который Люся дала с собой. Смотрела на огни города и думала о будущем. Сколько мне осталось? Может, десять лет, может, двадцать. Но эти годы будут моими. Я проведу их в своей квартире, с внуками, с Мариной, которая из врага стала почти дочерью. Я буду печь торты на дни рождения, сидеть с детьми, когда они болеют, разговаривать с Мариной на кухне о жизни.
Это не та жизнь, которую я планировала. Не та, в которой Витя жив, а мы все вместе в большом доме. Но это моя жизнь. Честная, выстраданная, настоящая.
Я подняла чашку, как бокал, и прошептала в пустоту:
— За нас, Витя. За то, что ты был мудрее нас всех.
Где-то в тишине квартиры, мне показалось, я услышала его смех.
Конец
Галина взяла своё — не из жадности, а чтобы выжить. Она поставила границы, защитила себя, но не разрушила семью. Она простила Марину, когда та поняла свою ошибку. Она приняла Светлану Викторовну, когда та перестала видеть в ней врага. Она собрала осколки и склеила их — не в прежнюю картину, но в новую, которая тоже была прекрасна.
Справедливость восторжествовала. Но она пришла не через месть, а через прощение. Не через разрушение, а через исцеление.
Свет в конце тоннеля был не ярким фейерверком, а тихой, тёплой лампой на кухонном столе, где собралась семья. И этого было достаточно.