Я стояла у банкомата на Московском шоссе и смотрела на экран, будто он показывал мне приговор. «Недостаточно средств для выполнения операции». Я нажала кнопку баланса еще раз — дрожащим пальцем, с надеждой, что это какой-то сбой. Ноль рублей ноль копеек. Два миллиона исчезли. Все, что я копила тридцать лет. Все, ради чего я носила одно и то же пальто двадцать зим подряд, ради чего не покупала себе даже нормальную обувь. Все, что должно было меня спасти, когда я совсем состарюсь.
Я вернулась домой, ноги несли меня сами — не помню, как шла по ступенькам. В прихожей на тумбочке лежала записка. Маринин почерк, знакомый до боли. «Мама, прости. Так было нужно. Не ищи меня». Всего одна строчка. Я опустилась на пол прямо в пальто и заплакала — беззвучно, судорожно, как плачут, когда внутри что-то ломается навсегда. Моя дочь. Моя единственная девочка, которой я отдала всю жизнь, которую растила одна после смерти мужа, которую выучила, выходила, которой верила больше, чем себе самой. Она украла у меня все и сбежала. И я даже не знала — за что.
ЧАСТЬ 1
Неделю я почти не выходила из квартиры. Соседка тетя Валя принесла мне хлеба и масла, когда я призналась ей вполголоса, что у меня «временные трудности». Она не стала расспрашивать — видимо, по моему лицу поняла, что лучше не лезть. Я сидела у окна, смотрела на серый двор с детской площадкой, где когда-то Маринка каталась на качелях, и перебирала в голове одно и то же. Как? Почему? Что я сделала не так?
Марина всегда была хорошей девочкой. Тихой, послушной. После школы поступила в педагогический — пошла по моим стопам, хотя я ее не заставляла. Вышла замуж за Геннадия, когда ей было двадцать пять. Он работал менеджером в строительной фирме, казался надежным. Я даже обрадовалась — думала, дочь будет в безопасности. У них не было детей, Марина говорила, что «не складывается», и я не настаивала. Просто поддерживала. Помогала, чем могла. Последние годы они жили своей жизнью, приезжали редко, но по праздникам обязательно.
А три месяца назад Марина попросила меня оформить на нее доверенность на мой вклад. «Мама, просто на всякий случай, — сказала она тогда, сидя вот на этом же диване. — Вдруг с тобой что-то случится, не дай бог, я хотя бы смогу распорядиться деньгами, похоронить тебя по-человечески». Я тогда отмахнулась — какие похороны, я еще поживу, но она настояла. И я пошла в банк, подписала бумаги. Мне и в голову не пришло, что она может... что она...
Я сидела и пила корвалол прямо из пузырька, когда зазвонил телефон. Незнакомый номер. Я долго смотрела на экран, прежде чем взять трубку.
— Лидия Петровна? — голос был строгий, официальный, мужской. — Банк «Волжский капитал», служба безопасности. Вам необходимо срочно явиться в наше отделение на улице Ленинградской для урегулирования финансового вопроса. Когда вы сможете подъехать?
Сердце ухнуло вниз. Я знала, что так и будет. Марина не просто украла мои деньги — она еще и взяла на меня кредит. Или влезла во что-то страшное. Теперь за нее будут отвечать меня.
— Я... я могу завтра, — выдавила я.
— Завтра в десять утра. Не опаздывайте, это важно. С собой паспорт.
Он положил трубку. Я сидела с телефоном в руке и чувствовала, как холод разливается внутри. Всю ночь я не спала, прокручивала в голове варианты. Может, они отберут квартиру? Может, меня посадят за чужие долги? Я пыталась вспомнить, что подписывала в банке, но в голове был туман. Утром я надела свое старое серое пальто, повязала платок и вышла из дома. На улице был ноябрь, мокрый и промозглый. Маршрутка до центра стоила пятьдесят рублей — последние деньги, занятые у тети Вали.
Отделение банка на Ленинградской помнило еще советские времена — массивное здание из красного кирпича, внутри высокие потолки и запах старого линолеума. Охранник проверил мой паспорт и провел в коридор второго этажа.
— Кабинет двенадцать, — бросил он.
Я шла по коридору и слышала стук своего сердца. В кабинете сидел мужчина лет сорока в темном костюме. На столе перед ним лежала папка с документами. Он указал мне на стул напротив, и я села, сжимая на коленях сумку.
— Лидия Петровна Соколова? — уточнил он, сверяясь с паспортом.
— Да, — прошептала я.
— Я старший менеджер службы безопасности Кирилл Олегович. Мы вызвали вас по поводу операции, проведенной неделю назад с вашего депозитного счета.
Я кивнула, сглатывая. Он открыл папку, достал несколько листов, положил их передо мной.
— Седьмого ноября ваша дочь, Марина Геннадьевна Соколова, предъявив доверенность, сняла со счета полную сумму вклада — два миллиона сто тысяч рублей. Наличными. Операция прошла в соответствии с процедурой. Вам об этом известно?
— Известно, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Она... она уехала. Я не знаю, куда.
Кирилл Олегович внимательно посмотрел на меня, и в его взгляде что-то изменилось. Он вздохнул, закрыл папку.
— Лидия Петровна, дело в том, что ваша дочь вернулась в банк через час после снятия денег. И оформила на ваше имя аренду индивидуальной банковской ячейки сроком на семь дней. Положив туда всю сумму. Срок аренды истек позавчера. Согласно регламенту, мы вскрыли ячейку в вашем присутствии... то есть сейчас.
Я не понимала, что он говорит. Слова доходили медленно, будто через вату.
— Что? — переспросила я.
Он встал, подошел к сейфу в углу кабинета, открыл его ключом и достал металлическую коробку. Поставил ее на стол передо мной. Открыл крышку.
Внутри лежали деньги. Аккуратные пачки, перевязанные банковскими лентами. И белый конверт сверху.
ЧАСТЬ 2
Я смотрела на деньги и не могла пошевелиться. Руки лежали на коленях, будто чужие. Кирилл Олегович молчал, давая мне время. Наконец он осторожно взял конверт и протянул мне.
— Это было вместе с деньгами. Адресовано вам.
Я взяла конверт дрожащими пальцами. Он был запечатан, на нем Маринин почерк: «Маме». Я открыла его — медленно, боясь, что внутри окажется что-то страшное. Внутри был листок, исписанный с двух сторон. Я начала читать, и слезы сами потекли по щекам.
«Мамочка, родная моя, прости меня за этот кошмар. Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, и мне так больно, что я причинила тебе эту боль. Но я не могла по-другому.
Гена влез в долги. Огромные. Три с половиной миллиона рублей. К людям, с которыми нельзя шутить. Я узнала об этом случайно — полтора месяца назад, когда к нам домой пришли двое. Они были вежливыми, но страшными. Они сказали, что если Гена не вернет деньги за месяц, то... ну, ты понимаешь, что будет.
Гена признался мне, что играл. Онлайн-казино, ставки. Он думал, что отобьется, но только влез глубже. Он взял кредиты, занял у этих людей, поставил, проиграл. Теперь ему угрожают. Но самое страшное — они узнали про твой вклад, мама. Не знаю как, но узнали. И сказали, что если Гена не отдаст три с половиной миллиона, они придут к тебе. Заставят тебя снять все деньги и отдать им. Ты же знаешь, какие они бывают. Они найдут способ тебя запугать.
Я не могла этого допустить, мама. Я не могла позволить им прийти к тебе, сломать твою жизнь. Твои деньги — это все, что у тебя есть, твоя единственная защита на старость. Я не могла дать им отнять это у тебя.
Поэтому я придумала план. Я сняла все деньги со счета и сказала этим людям, что украла их у тебя и сбежала за границу. Я показала им билеты (купленные на чужое имя через знакомых), сказала, что улетела в Турцию. Теперь они ищут меня, а не тебя. Они думают, что ты ничего не знаешь, что я тебя предала. Деньги я спрятала в ячейке на неделю, чтобы они точно поверили, что я исчезла. Теперь ты их получишь.
Мама, никому не говори, что деньги вернулись. Живи, как жила. Не показывай, что у тебя что-то есть. Пожалуйста. Эти люди могут следить.
Я уехала. Правда уехала. К подруге в Воронеж, она спрячет меня на время. Гена остался здесь — я ему сказала, что ненавижу его и ухожу. Пусть разбирается сам. Я больше не могу с ним. Я позвоню тебе, как только будет безопасно. Я люблю тебя. Прости меня. Твоя М.»
Я дочитала и уронила письмо на стол. Слезы заливали лицо, я даже неытирала их. Кирилл Олегович молча протянул мне коробку салфеток. Я взяла одну, прижала к глазам.
— Лидия Петровна, вам нужна помощь? — спросил он тихо. — Может, вызвать кого-то?
Я покачала головой.
— Нет. Я... я справлюсь.
Он кивнул, встал.
— Мне нужно оформить документы на возврат содержимого ячейки. Подождите здесь.
Он вышел из кабинета, оставив меня одну. Я сидела и смотрела на пачки денег, на письмо. Маринка. Моя девочка. Она не предала меня. Она спасла меня. Пожертвовав собой. Бросив мужа, бросив дом, уехав в никуда, лишь бы эти люди не добрались до меня.
Но где она сейчас? В безопасности ли? Что, если они найдут ее? Что, если они поймут, что она их обманула?
Дверь открылась. Кирилл Олегович вернулся с бумагами. Он посадил меня подписывать акты приема-передачи, опись содержимого ячейки. Я расписывалась, почти не видя букв.
— Вам нужна сумка для денег? — спросил он.
Я кивнула. Он вышел и принес большой полиэтиленовый пакет с логотипом банка. Аккуратно сложил туда пачки, закрыл. Протянул мне.
— Лидия Петровна, будьте осторожны. Если ваша дочь говорит правду, вокруг вас могут быть... нехорошие люди. Не показывайте, что у вас есть деньги. Лучше откройте новый вклад, но не здесь. В другом банке. Под другим договором.
— Спасибо, — прошептала я.
Я взяла пакет, встала. Ноги подкашивались. Кирилл Олегович проводил меня до выхода, придерживая за локоть. Я вышла на улицу. День был пасмурный, моросил дождь. Я обхватила пакет обеими руками и пошла к остановке.
В маршрутке я села на заднее сиденье, прижимая пакет к груди. Вокруг ехали обычные люди — старушка с авоськой, парень в наушниках, женщина с ребенком. Никто не обращал на меня внимания. Но я чувствовала, как внутри все дрожит. Деньги вернулись. Но Марина в бегах. И я не знаю, как ей помочь.
ЧАСТЬ 3
Дома я закрыла дверь на два замка и сунула пакет с деньгами под кровать, в самый дальний угол. Потом села на диван и достала телефон. Марининого номера в последних вызовах не было — она не звонила. Я набрала сама, слушая длинные гудки. Трубку никто не брал. После пятого звонка я услышала автоответчик: «Абонент временно недоступен».
Я попробовала написать сообщение. «Маринка, я все поняла. Деньги у меня. Позвони, пожалуйста, дай знать, что ты жива». Отправила. Сообщение ушло, но галочки остались серыми — не прочитано.
Следующие три дня я почти не ела. Смотрела в телефон каждые пять минут. Проверяла мессенджеры, почту, даже старый «Одноклассники», которым Марина иногда пользовалась. Ничего. Тишина. Я не знала адреса ее подруги в Воронеже. Не знала даже имени — Марина редко рассказывала о своих друзьях, а я не расспрашивала.
На четвертый день я решилась. Поехала к ним с Геной домой. Они жили на Промышленном районе, в панельной девятиэтажке. Я поднялась на шестой этаж, остановилась перед их дверью, долго не могла нажать на звонок. Наконец нажала.
Дверь открыл Гена. Он постарел за эту неделю — лицо серое, глаза покрасневшие, небритый. Увидев меня, он попятился.
— Лидия Петровна... Я...
— Пусти, — сказала я.
Он молча посторонился. Квартира была в беспорядке. На столе грязная посуда, на полу валялись какие-то бумаги. Пахло табаком и чем-то затхлым. Гена закрыл дверь и встал, опустив голову.
— Она звонила тебе? — спросила я.
Он покачал головой.
— Нет. Она... она бросила меня, Лидия Петровна. Сказала, что ненавидит, что я разрушил ее жизнь, и уехала. Я не знаю, куда. Она не отвечает на звонки.
Я смотрела на него — на этого жалкого, сломленного человека — и чувствовала, как внутри поднимается злость.
— Ты влез в долги. К бандитам. Поставил под угрозу не только свою жизнь, но и мою, и ее.
Он поднял глаза. В них была мука.
— Я знаю. Я... я не мог остановиться, Лидия Петровна. Я думал, что отыграюсь. Думал, что все наладится. Но чем больше я ставил, тем глубже влезал. А потом они пришли. Сказали, что если я не отдам, то...
— Они знают про мои деньги, — перебила я. — Марина писала. Откуда они узнали?
Гена сел на диван, уткнулся лицом в ладони.
— Я сказал им. Они меня... они заставили. Спросили, есть ли у меня родственники с деньгами. Я пытался врать, но они... они узнают все. У них связи. Они проверили ваш вклад через какого-то человека в банке. Я не хотел, клянусь. Но я боялся.
Я стояла посреди комнаты и чувствовала, как ненависть к этому человеку заполняет меня целиком. Но вместе с ненавистью была и жалость. Он был слабым. Глупым. Испугавшимся.
— Теперь Марина в бегах, — сказала я тихо. — А ты здесь. Что они с тобой сделают, когда поймут, что ее нет?
Гена поднял голову, и я увидела, что он плачет.
— Я не знаю. Я жду. Они уже приходили. Спрашивали, где она. Я сказал, что она сбежала с вашими деньгами, что бросила меня. Они... они пообещали, что найдут ее. Они дали мне еще две недели. Сказали, если через две недели ее не будет, долг вернется ко мне. И тогда...
Он не договорил. Не нужно было. Я все поняла.
— Они следили за мной? — спросила я.
— Не знаю, — ответил он хрипло. — Может быть. Они сказали, что проверят вас. Убедятся, что вы и правда ничего не знаете.
Холод прошелся по спине. Значит, меня могли проверять. Могли следить. Кирилл Олегович из банка был прав. Я развернулась и пошла к двери.
— Лидия Петровна! — окликнул меня Гена. — Если она позвонит вам... передайте ей, что я... что мне очень жаль.
Я обернулась.
— Если она позвонит, я передам ей, что ты трус и предатель. И что она сделала правильно, уйдя от тебя.
Я вышла, хлопнув дверью.
ЧАСТЬ 4
Спускаясь по лестнице, я поймала себя на том, что оглядываюсь. Подъезд был пуст, но я ускорила шаг. На улице быстро дошла до остановки, села в первую же маршрутку. Всю дорогу до дома смотрела в окно, вглядываясь в лица прохожих. Никто не следил. Никто не обращал на меня внимания. Но страх остался.
Дома я достала деньги из-под кровати и пересчитала — два миллиона сто тысяч. Все на месте. Я разделила пачки на две части: одну спрятала в старом чемодане в кладовке, вторую засунула в морозилку, между пакетами с пельменями. Вспомнила, как Марина смеялась, когда я рассказывала ей про соседку, которая так прятала деньги от пьяного мужа. Теперь это казалось не смешным, а жутким.
Вечером зазвонил телефон. Незнакомый номер — с другим кодом города. Я схватила трубку.
— Алло?
— Мама... — голос Марины дрогнул, и я услышала, что она плачет. — Мама, это я.
Я закрыла глаза, прижала телефон к уху.
— Маринка. Слава богу. Где ты? Ты в порядке?
— Я... я в Воронеже. У подруги. Мама, я так боялась тебе звонить. Я думала, что они могут следить. Взяла чужую сим-карту.
— Деньги у меня, — быстро сказала я. — Я получила их в банке. Я все прочитала. Все поняла. Ты не должна была так поступать, Маринка. Не должна была жертвовать собой.
— Я не могла иначе, мама, — ее голос был надломленным. — Я не могла позволить им прийти к тебе. Ты же не поняла бы, с кем имеешь дело. Ты бы пыталась им что-то доказать, не отдала бы деньги, и они бы...
— Тише, тише, — прервала я. — Не говори так. Главное, что ты жива. Что сейчас? Они ищут тебя?
— Не знаю, — сказала она после паузы. — Они звонили Гене, он мне написал с чужого номера. Спрашивали, где я. Он сказал, что я сбежала с твоими деньгами. Они дали ему еще две недели на поиски. Мама, я не знаю, что делать. Я боюсь возвращаться. Если они узнают, что денег у меня нет, что я их обманула...
— Не возвращайся, — сказала я твердо. — Сиди там. У подруги. Сколько нужно.
— Но, мама, я не могу вечно прятаться. У меня работа, жизнь...
— К черту работу, — я не узнала свой голос — он был жестким, решительным. — Жизнь важнее. Ты останешься в Воронеже. Я придумаю, как быть дальше.
— Мама...
— Слушай меня, Маринка. Я буду действовать так, будто ничего не знаю. Буду жаловаться соседям, что дочь меня обобрала и бросила. Притворюсь нищей. Если эти люди придут ко мне — я скажу им, что ты предала меня, что я тебя ненавижу, что сама хочу тебя найти. Они поверят. А ты пока отсидишься.
— Но сколько? — спросила она сквозь слезы.
— Не знаю. Месяц. Два. Сколько нужно. Главное, чтобы они отстали. Чтобы поняли, что денег нет и не будет.
На том конце повисла тишина. Потом Марина сказала:
— Я люблю тебя, мама.
— И я тебя, родная. Держись. Я позвоню, когда будет безопасно. Только не с этого номера. Куплю новую симку. Ты тоже меняй номер каждую неделю.
— Хорошо.
Мы попрощались. Я опустила телефон на колени и долго сидела в темноте. За окном шумел ветер. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда. Я встала, подошла к окну, выглянула сквозь занавеску. Во дворе стояла машина — темная, с тонированными стеклами. Я не помнила, чтобы видела ее здесь раньше. Может, соседская. А может, нет.
Я отошла от окна и выключила свет.
ЧАСТЬ 5
Наутро я надела старое драное пальто и пошла к тете Вале возвращать долг — пятьсот рублей, которые заняла на дорогу. Тетя Валя открыла дверь, увидела меня и ахнула.
— Лида, ты чего такая бледная? Заходи, чаю попьешь.
Я прошла на кухню, села за стол. Тетя Валя поставила чайник, достала печенье. Я протянула ей деньги.
— Вот, забирай. Спасибо, что выручила.
Она взяла купюру, посмотрела на меня внимательно.
— Лида, что у тебя случилось? Ты всю неделю как в воду опущенная. Это из-за Маринки?
Я кивнула и, сама не ожидая, расплакалась. Тетя Валя обняла меня, погладила по голове.
— Ну-ну, не реви. Рассказывай.
Я вытерла глаза.
— Марина сняла все мои деньги со счета, Валь. И уехала. Не знаю куда. Оставила записку: «Прости, так было нужно». Два миллиона. Все, что я копила. Украла и бросила меня.
Тетя Валя замерла.
— Как украла? Как это вообще возможно?
— Я оформляла на нее доверенность, — сказала я горько. — Дура старая. Она меня попросила, сказала — на всякий случай, если со мной что случится. А сама взяла и сняла все. Теперь у меня ничего нет. Валь, я даже не знаю, как пенсию дотяну.
Тетя Валя покачала головой.
— Господи. А я-то думала, Маринка у тебя девочка хорошая. Тихая, скромная. Кто бы мог подумать...
— Вот и я не могла, — я сморкалась в платок. — Не могу поверить до сих пор. Но что теперь делать? Она телефон не берет, пропала.
— В полицию обращалась?
Я помотала головой.
— Какой смысл? Доверенность у нее была. Все по закону. Скажут — сами виноваты, оформили документы. А заявление на дочь писать... не могу я, Валь.
— Понимаю, — вздохнула тетя Валя. — Но это ж как надо было опуститься, чтобы у родной матери все забрать. Может, у нее там какие-то проблемы? Долги?
— Не знаю, — соврала я. — Может, и есть. Но мне она не сказала. Просто взяла и уехала.
Тетя Валя налила мне чаю.
— Слушай, Лида, давай так. Если тебе совсем туго будет — приходи, я помогу, чем смогу. Ладно?
Я благодарно кивнула. Выпила чай, поела печенья. Когда вышла от нее, почувствовала, что на душе чуть легче. История прозвучала убедительно. Теперь тетя Валя расскажет соседкам, соседки соседям, и через неделю весь двор будет знать, что Лидию Петровну обворовала собственная дочь. Если эти люди будут проверять — услышат ровно то, что нужно.
Я вернулась домой, села у окна. Темная машина во дворе стояла на том же месте. Я смотрела на нее весь день. К вечеру она уехала.
На следующий день я пошла в соседний банк — маленькое отделение «Сбербанка» на первом этаже жилого дома. Открыла новый счет на свое имя, положила на него полтора миллиона рублей. Остальное оставила дома — на крайний случай. Договор на вклад спрятала в книге в шкафу. Теперь деньги были в безопасности. Теперь, если ко мне придут, я смогу показать пустую квартиру и пустой старый счет в «Волжском капитале».
Прошла еще неделя. Марина звонила дважды — с разных номеров. Говорила, что все нормально, что подруга ее прячет, что пока не высовывается. Гена, по ее словам, написал ей, что те люди все еще ищут. Но следов нет. Она словно растворилась.
Я ждала. Не знала чего — но ждала. Спала плохо, просыпалась от каждого шороха. И однажды ночью услышала, как хлопнула дверь подъезда. Потом шаги по лестнице. Они остановились на моем этаже.
В дверь позвонили.
ЧАСТЬ 6
Я лежала в кровати и смотрела на потолок. Часы на тумбочке показывали два часа ночи. Звонок повторился — длинный, требовательный. Потом стук. Не громкий, но настойчивый.
— Лидия Петровна, откройте. Поговорить надо.
Голос был мужской, спокойный. Слишком спокойный. Я встала, накинула халат. Подошла к двери, не включая свет.
— Кто там?
— Друзья Геннадия Вячеславовича. Откройте, мы не надолго.
Я прислушалась. За дверью стояло двое — слышала, как они переговаривались вполголоса. Сердце колотилось, но я заставила себя говорить твердо.
— Я вызову полицию.
— Не надо, Лидия Петровна. Мы просто хотим задать пару вопросов. Про вашу дочь. Марину Геннадьевну. Нам сказали, она взяла у вас крупную сумму и уехала. Это правда?
Я взяла телефон, приложила его к двери, чтобы было слышно.
— Правда. Украла и уехала. Я сама не знаю куда. Две недели ее нет. Не звонит, не пишет. Обобрала меня и бросила.
На том конце повисла тишина. Потом голос снова:
— А вы не думали, что она могла соврать? Что деньги на самом деле у вас, а она просто спряталась?
Я набрала воздуха.
— Думала. Но деньги у меня есть? Вот выписка со счета — ноль. Вот пенсия — пятнадцать тысяч. Даже на жизнь не хватает. У соседки занимаю. Если бы деньги были — я бы так жила?
Снова пауза. Потом голос стал тише, почти ласковым:
— Лидия Петровна, послушайте. Нам не нужны проблемы с вами. Мы просто ищем вашу дочь. Она должна нам. Если она позвонит — передайте ей, что ей лучше вернуться и поговорить. Иначе будут неприятности. Для нее. И для Геннадия. Понятно?
— Понятно, — сказала я. — Но она мне не звонит. Я бы сама хотела ее найти. Чтобы деньги вернуть.
— Ну вот и ладно. Значит, договорились. Если что — Геннадий знает, как нас найти.
Шаги двинулись прочь. Я услышала, как хлопнула дверь подъезда. Стояла у двери еще минут десять, не шевелясь. Потом вернулась в комнату, легла на кровать, не раздеваясь. Руки тряслись. Но я сделала это. Выдержала. Они поверили.
Утром я позвонила Марине с нового номера. Коротко рассказала, что было ночью. Она испугалась.
— Мама, может, тебе нужно тоже уехать? К кому-нибудь?
— Нет, — сказала я. — Если я уеду, они заподозрят. Я должна оставаться здесь. Жить обычной жизнью. Показывать всем, что у меня ничего нет.
— Но это опасно...
— Маринка, пока они думают, что я жертва — я в безопасности. Опасность — для тебя. Сиди там, где сидишь. Не показывайся.
Она замолчала. Потом тихо спросила:
— А как долго, мама? Как долго нам так жить?
Я не знала, что ответить.
— Не знаю, родная. Но мы справимся. Обязательно справимся.
ЧАСТЬ 7
Прошел месяц. Декабрь. На улице лежал снег, в городе зажглись новогодние гирлянды, по телевизору показывали рекламу праздничных распродаж. Я жила тихо, незаметно. Ходила в магазин раз в три дня, покупала самое дешевое, пересчитывала мелочь у кассы. Соседи смотрели на меня с жалостью. Тетя Валя пару раз приносила пирожки, я благодарила, говорила, что выкручиваюсь.
Марина звонила раз в неделю, меняя номера. Говорила, что все спокойно. Подруга нашла ей удаленную работу — корректором текстов, копейки, но хоть что-то. Гена ей больше не писал. Она спрашивала про него, но я ничего не знала. Не ходила больше к ним домой. Боялась, что если увижу его, не сдержусь.
Однажды вечером, когда я мыла посуду, раздался звонок в дверь. Не ночью — часов в семь. Я вытерла руки, подошла, глянула в глазок. На площадке стоял Гена. Худой, осунувшийся, в старой куртке. Я открыла дверь, не снимая цепочки.
— Чего тебе?
Он поднял глаза. В них была такая безысходность, что я против воли почувствовала укол жалости.
— Лидия Петровна, можно войти? Мне нужно с вами поговорить.
Я колебалась. Потом сняла цепочку, пропустила его. Он прошел на кухню, сел за стол, уткнулся лицом в ладони.
— Я больше не могу, — сказал он глухо. — Я не знаю, что делать.
— Что случилось?
Он поднял голову.
— Они дали мне срок до Нового года. Сказали — или я найду Марину и деньги, или они займутся мной. Я пытался, Лидия Петровна. Пытался найти ее. Звонил всем ее подругам, знакомым. Никто ничего не знает. Она исчезла. Я даже в полицию ходил, подавал заявление о розыске — сказал, что жена пропала. Но меня не стали искать. Сказали, она совершеннолетняя, по своей воле уехала.
Я молчала, глядя на него.
— И что теперь?
— Не знаю, — он закрыл лицо руками. — Я думал... может, вы знаете, где она? Может, она вам звонила?
— Нет, — соврала я спокойно. — Не звонила. Бросила меня так же, как и тебя.
Он всхлипнул.
— Я все потерял, Лидия Петровна. Работу. Квартиру продам, наверное, чтобы хоть часть долга закрыть. Но этого не хватит. Они все равно придут.
— Беги, — сказала я. — Раз Марина смогла — и ты сможешь.
Он покачал головой.
— Нет. Они найдут. Они всегда находят.
Мы сидели молча. За окном шел снег. Я подумала, что могла бы ему помочь. Отдать часть денег. Хотя бы миллион. Но тогда они узнают, что деньги есть. Начнут копать. Найдут Марину. Нет. Нельзя.
Гена встал.
— Извините, что побеспокоил. Просто... не знал, к кому идти.
Я проводила его до двери. Он вышел на площадку, обернулся.
— Если Марина все-таки позвонит — передайте ей... что я ее люблю. И что мне очень жаль.
Дверь закрылась. Я стояла в коридоре и думала: «Люблю». Какое же пустое слово, когда за ним нет поступков. Гена любил азарт, любил легкие деньги, любил свою слабость. А Марину? Навряд ли. Иначе не втянул бы ее в это.
Ночью мне снился сон. Я шла по темной улице, и за мной кто-то шел. Я ускоряла шаг, тот человек тоже. Я начинала бежать — и он бежал. Я оборачивалась — но позади был только туман. Проснулась в холодном поту.
Утром позвонила Марина. Я рассказала ей про Гену. Она долго молчала. Потом сказала:
— Пусть делает что хочет. Я не вернусь. Даже если они его убьют. Я больше ничего ему не должна.
В ее голосе была сталь. Я поняла: моя девочка изменилась. Стала жестче. Сильнее. Война делает это с людьми. А это была война — за жизнь, за право дышать.
— Правильно, — сказала я. — Держись.
ЧАСТЬ 8
Новый год я встретила одна. Сидела у телевизора с чаем и бубликами. По экрану показывали салюты, счастливые лица. Я думала о Марине. Где она сейчас? С кем? Грустит ли? Скучает ли по дому?
В полночь позвонил телефон. Незнакомый номер. Я взяла трубку.
— Мама, с Новым годом, — голос Марины дрожал.
— С Новым годом, родная, — я закрыла глаза, представляя ее лицо.
— Я тут подумала... может, я зря так все сделала? Может, нужно было просто пойти в полицию, рассказать про угрозы?
— Нет, — сказала я твердо. — Полиция не всегда может защитить. А эти люди... они нашли бы способ. Ты сделала правильно, Маринка. Спасла меня. Спасла себя. Теперь просто нужно переждать.
— Сколько?
— Сколько нужно. Год, два. Главное, что мы обе живы и здоровы.
Она всхлипнула.
— Я скучаю, мама. Хочу домой.
— Я тоже скучаю. Но ты вернешься. Обязательно вернешься. Когда все уляжется.
Мы говорили еще минут двадцать. Она рассказала, что подруга готовит ей место в местной школе — ставку учителя русского языка. Официально, с трудовой книжкой. Воронеж — большой город, можно начать новую жизнь. Я слушала и думала: да, может, так и лучше. Может, ей там будет спокойнее. Без Гены, без долгов, без страха.
Но в глубине души я знала: это временно. Рано или поздно она захочет вернуться. В родной город, в родной дом. К матери. И я должна сделать так, чтобы, когда она вернется, здесь было безопасно.
В середине января тетя Валя рассказала мне новость. Геннадий уехал. Квартиру продал, вещи раздал. Кому-то сказал, что едет к родственникам в Сибирь. Соседи видели, как он садился в такси с одним чемоданом.
— Может, тоже от долгов бежит, — предположила тетя Валя.
— Наверное, — согласилась я.
В феврале Марина устроилась в школу. Позвонила, голос был светлее.
— Мама, мне здесь нравится. Дети хорошие. Коллектив приличный. Подруга нашла мне комнату в общежитии. Недорого, но чисто. Я... я думаю, может, так и останусь тут. Навсегда.
— Как хочешь, родная, — сказала я. — Главное, чтобы тебе было хорошо.
Но внутри что-то сжалось. Я понимала: она строит новую жизнь. Без меня. И это правильно. Но больно.
Весной я пошла в парк. Давно там не была. Снег сошел, на клумбах появились первые цветы. Я шла по аллее, дышала свежим воздухом. Села на скамейку у пруда. Рядом играли дети, мамы толкали коляски. Жизнь шла своим чередом.
Я достала телефон, набрала Марине.
— Алло?
— Маринка, как ты?
— Хорошо, мам. Устала, конечно. Столько тетрадей проверять — ужас. Но ничего, справляюсь.
— Маринка, слушай... Ты знаешь, я тут подумала. Может, мне к тебе переехать? В Воронеж. Сниму комнату рядом. Буду рядом с тобой.
На том конце повисла тишина. Потом Марина тихо сказала:
— Мама, это... это было бы здорово. Правда. Но ты же понимаешь — если ты уедешь, они могут заподозрить, что ты знаешь, где я. Начнут копать. Лучше пока не надо.
Я кивнула, хотя она не видела.
— Да, ты права. Просто... соскучилась.
— Я тоже. Но мы увидимся, мам. Обязательно увидимся.
ФИНАЛ
Прошел год. Потом еще полгода. Марина осталась в Воронеже. Работала в школе, сняла однокомнатную квартиру, завела кота. По телефону рассказывала, что у нее есть... знакомый. Учитель физкультуры из соседней школы. Хороший парень, без долгов и без прошлого. Я слушала и радовалась за нее.
А я жила в Самаре. Тихо, незаметно. Деньги лежали на счету в «Сбербанке», и я знала, что это моя подушка безопасности. Но жила на пенсию — как и все. Ходила в библиотеку, помогала тете Вале с огородом на даче, пекла пироги.
Однажды весной раздался звонок в дверь. Я открыла — и увидела Марину. Живую, настоящую, с сумкой в руках и улыбкой на лице.
— Мама, — сказала она. — Я вернулась.
Я обняла ее и заплакала. Мы стояли в коридоре, и я гладила ее по волосам, как в детстве.
— Но как? А те люди?
— Их больше нет, мам, — она вытерла мне слезы. — Я проверяла через знакомых. Их накрыли полгода назад. За вымогательство и рэкет. Посадили всю группу. Теперь безопасно. Я могу вернуться.
Мы сели на кухне, пили чай. Она рассказала про свою жизнь в Воронеже, про работу, про того парня-физкультурника, который, оказывается, сделал ей предложение. Она светилась. Я смотрела на нее и думала: она прошла через ад, но не сломалась. Стала сильнее.
— А Гена? — спросила я.
Марина пожала плечами.
— Не знаю. Пропал. Говорят, уехал куда-то на Дальний Восток. Может, начал там новую жизнь. А может... Не хочу об этом думать.
Мы больше не говорили о нем.
Через месяц Марина вернулась в Воронеж — забрать вещи, закрыть все дела. А потом окончательно переехала в Самару. Устроилась в школу недалеко от моего дома. Сняла квартиру. Привезла того парня — Сашу, физкультурника. Познакомила меня. Он оказался простым, добрым человеком. Без тайн, без долгов. Таким, как должен быть мужчина рядом с моей дочерью.
Летом они поженились. Скромная свадьба — человек двадцать гостей, ресторанчик на берегу Волги. Я сидела за столом, смотрела на Марину в белом платье, на ее счастливое лицо — и думала: вот оно. Вот то, ради чего все было.
Деньги я отдала ей в подарок. Не все — половину. Миллион рублей.
— Мама, зачем? — она растерялась.
— На квартиру, — сказала я. — На ребенка, когда появится. На жизнь. Это твои деньги, Маринка. Ты их заслужила.
Она заплакала и обняла меня.
— Ты спасла меня, мама.
— Нет, — сказала я. — Ты спасла меня. А я просто подождала.
Сейчас они живут в своей квартире. Марина беременна — скоро рожать. Говорит, что если девочка, назовут Лидой. В мою честь. Я сижу у окна, вяжу пинетки для внучки и думаю: жизнь — странная штука. Она ломает тебя, забирает все, а потом возвращает. Не в том виде, в каком было, а в каком-то новом, непривычном. Но возвращает.
Я пережила предательство, которое оказалось любовью. Пережила страх, который превратился в силу. И теперь я знаю: что бы ни случилось, мы справимся. Потому что у нас есть друг друга. И это — самое главное.
КОНЕЦ