Меня зовут Лидия Петровна, мне семьдесят два года. Всю жизнь я работала библиотекарем в центральной городской библиотеке — сорок шесть лет среди книжных стеллажей, читательских формуляров и тишины читального зала. Я растила сына одна, после того как мой Коля погиб на стройке, когда Вадику было всего девять. Я продала дачу, чтобы он открыл свое дело. Я отказалась от новых зубных протезов, чтобы он мог съездить на курсы в Москву. Я верила, что материнская любовь всесильна, что если отдавать все без остатка — это обязательно вернется.
И вот я сижу на узкой железной кровати в палате номер семнадцать дома престарелых «Вечерний покой», и смотрю в окно на серый двор с одинокой березой. Прошел ровно год с того дня, как Вадим привез меня сюда. Год, как я не слышала его голоса. Год, как я каждое утро просыпаюсь с надеждой, что сегодня он позвонит. Но сегодня все изменилось. Сегодня я узнала, что он придет. Не потому что соскучился. Не потому что совесть заговорила. Он идет за наследством. За моей двухкомнатной квартирой на четвертом этаже панельной девятиэтажки. За квартирой, которую, как он думает, уже год как считает своей. Только вот он не знает одного. Квартиры больше нет. И сейчас я расскажу вам, как это произошло.
ЧАСТЬ 1
Тот день начался как обычно. Октябрьское утро, серое и сырое, я стояла на кухне и заваривала иван-чай — Вадим не любил, когда я пью обычный, говорил, что от него давление скачет. Он звонил редко, раз в две недели, всегда на бегу, всегда с раздражением в голосе. «Мам, ты как?» — «Хорошо, Вадик». — «Ну ладно, я занят». И отключался. Но в тот день он позвонил с утра, и голос у него был другой — мягкий, почти нежный.
— Мам, слушай, я тут подумал... Тебе ведь тяжело одной, правда? Квартиру убирать, в магазин ходить... Ты же уже не молодая.
Я сжала трубку. В его словах было что-то правильное и одновременно пугающее. Да, мне было тяжело. После того как год назад я упала в ванной и сломала запястье, даже мыть полы стало испытанием. Соседка Зоя Марковна иногда заходила, помогала, но я не хотела быть обузой.
— Я нашел место, — продолжал Вадим. — Санаторий такой, для пенсионеров. Называется «Вечерний покой». Там за тобой будут ухаживать, кормить, процедуры разные... А главное — не будешь одна. Понимаешь? Там люди, общение.
— Но, Вадик, я не хочу...
— Мам, ты меня не слушаешь! Я не могу приезжать каждый день, у меня бизнес, долги, проблемы... Я хочу, чтобы ты была в безопасности. Это временно. Пока я не встану на ноги, понимаешь? Потом заберу.
Он приехал через три дня. Помог собрать сумку — белье, халат, тапочки, фотографию Коли в рамке. Я спросила, нужно ли брать документы, он махнул рукой: «Там все есть, не переживай». Мы ехали молча. Вадим смотрел в окно, барабанил пальцами по рулю, нервничал. Я сидела рядом и чувствовала, как внутри все сжимается от страха и стыда. Я боялась этого дома престарелых. Боялась, что там будет пахнуть лекарствами и старостью. Боялась, что люди будут смотреть на меня как на брошенную.
Здание оказалось двухэтажным, кирпичным, с облупившейся желтой штукатуркой. Внутри пахло хлоркой и вареной капустой. Нас встретила директор — полная женщина лет пятидесяти, с усталым лицом и деловым тоном.
— Лидия Петровна? Проходите. Вадим Николаевич уже все оформил, осталось только подписать несколько бумаг.
Она положила передо мной стопку документов. Я попыталась прочитать, но буквы плыли — очки я забыла дома. Вадим наклонился ко мне:
— Мам, это просто согласие на медобслуживание. Формальность. Давай быстрее, я спешу.
Я подписала. Один документ, второй, третий. Директор забрала листы, кивнула:
— Отлично. Вадим Николаевич, вы можете идти. Лидию Петровну мы проводим в палату.
Вадим обнял меня — быстро, неловко, как обнимают чужого человека на вокзале. Шепнул: «Не переживай. Я скоро приеду». И ушел. Я стояла посреди коридора с сумкой в руках и смотрела ему вслед. Дверь закрылась. Я осталась одна.
Палата номер семнадцать была на втором этаже. Четыре кровати, три из них уже заняты. У окна сидела худая старушка с пустым взглядом, на соседней кровати храпела грузная женщина в цветастом халате, а в углу, ближе к двери, лежала совсем молодая — лет шестидесяти — с забинтованной ногой.
— Здравствуйте, — тихо сказала я.
Никто не ответил. Старушка у окна даже не шевельнулась. Я положила сумку на свою кровать — крайнюю, у стены — и села. Руки тряслись. Я достала фотографию Коли, поставила на тумбочку. Он смотрел на меня с той фотографии молодым, улыбающимся, с копной темных волос. Таким он и остался в моей памяти. Таким я его и любила.
Первые дни я почти не выходила из палаты. Ела мало — каша на завтрак, суп на обед, жидкий чай на ужин. Все было безвкусным, серым, как сама жизнь в этом месте. Я ждала звонка Вадима. Купила телефонную карточку у санитарки, но телефон молчал. Прошла неделя. Две. Месяц. Я начала звонить сама — трубку никто не брал. Я оставляла сообщения: «Вадик, это мама. Позвони, пожалуйста». Тишина.
Я начала угасать. Перестала расчесывать волосы. Перестала есть. Лежала на кровати, смотрела в потолок и думала: «Что я сделала не так?» Может, я была плохой матерью? Может, я слишком многого требовала? Нет, я ничего не требовала. Я только любила. Только отдавала. Почему же он бросил меня здесь?
Однажды ночью я проснулась от чьего-то тихого плача. Это плакала старушка у окна. Я поднялась, подошла к ней:
— Что случилось?
Она посмотрела на меня мутными глазами:
— Сын обещал приехать. Не приехал. Опять.
Я села рядом с ней на кровать и взяла ее за руку. Мы сидели так до утра — две брошенные матери, держась за руки в темноте. И я поняла: я не одна. Здесь полно таких, как я. Нас обманули, бросили, забыли. Но почему мы должны молчать? Почему мы должны стыдиться?
На следующий день за мной пришла медсестра. Молодая, лет тридцати восьми, с короткими темными волосами и внимательными карими глазами. Она принесла мне таблетки и стакан воды, села рядом:
— Лидия Петровна, вы совсем не едите. Так нельзя. Вы же себя убиваете.
Я отвернулась к стене:
— А зачем мне есть? Я никому не нужна.
Она помолчала. Потом сказала тихо:
— Моя мама умерла два года назад. Рак. Последние полгода я ухаживала за ней — меняла белье, кормила с ложки, вытирала слезы. Она умерла у меня на руках. Знаете, что она сказала перед смертью? «Спасибо, что ты была рядом». Я бы отдала все, чтобы она была жива. А ваш сын... он даже не приехал проведать.
Я повернулась к ней. В ее глазах была злость — не на меня, а за меня.
— Меня зовут Ольга, — сказала она. — И я хочу вам помочь. Но сначала вы должны захотеть помочь себе.
Я посмотрела на нее и вдруг почувствовала что-то странное — будто внутри меня зашевелилось что-то давно забытое. Злость. Нет, не злость. Ярость. На Вадима. На себя. На эту жизнь, которая превратила меня в тень. Я сжала кулаки и кивнула:
— Хорошо. Я попробую.
ЧАСТЬ 2
Ольга оказалась не просто медсестрой. Она была человеком, который не умел проходить мимо чужой беды. В первые недели она приносила мне яблоки из своего сада, грелку, когда болела спина, книги из библиотеки — старые, зачитанные детективы и сборники стихов. Я снова начала читать. Снова начала думать. И постепенно из тумана отчаяния начали проступать четкие вопросы.
Почему Вадим не звонит? Почему не приезжает? Что он сделал с моей квартирой?
Однажды вечером, когда Ольга меняла мне постель, я спросила:
— А можно мне увидеть те документы, которые я подписывала? Когда приехала.
Она выпрямилась, посмотрела на меня внимательно:
— Можно. Но зачем?
— Я хочу понять, что там было написано.
Ольга принесла мне папку через два дня. Директор, как она сказала, долго не хотела отдавать, ссылалась на какие-то правила, но Ольга настояла — мол, это мои документы, я имею право. Я надела очки, которые Ольга купила мне в аптеке, и начала читать.
Первые два документа были действительно про медобслуживание — согласие на процедуры, на прием лекарств. А вот третий... Я читала его три раза, не веря своим глазам. «Договор пожизненного содержания с иждивением (рента)». Я, Лидия Петровна Соколова, передаю в собственность своего сына, Вадима Николаевича Соколова, двухкомнатную квартиру по адресу... в обмен на пожизненное содержание, включающее ежемесячные выплаты в размере... и уход.
Я опустила листок. Руки дрожали так сильно, что бумага шуршала.
— Ольга... Он обманул меня. Он забрал квартиру.
Ольга села рядом, обняла меня за плечи:
— Лидия Петровна, это можно оспорить. Если он не выполняет условия договора — не платит, не ухаживает — договор можно расторгнуть через суд.
— Но я же подписала...
— Вы подписали, не понимая, что это. Это называется обман. И это можно доказать.
Я посмотрела на нее:
— Но как? У меня нет денег на адвоката. Я даже не знаю, с чего начать.
Ольга достала телефон:
— У меня есть знакомый юрист. Он иногда берет дела про боно — бесплатно, если видит, что человеку действительно нужна помощь. Давайте я ему позвоню?
Я кивнула. В груди билось что-то новое — надежда, смешанная со страхом. А вдруг не получится? А вдруг Вадим прав, и я действительно слишком старая, чтобы жить одна? А вдруг я просто мешаю ему жить?
Но потом я вспомнила, как он смотрел на меня в тот день, когда привез сюда. В его глазах не было любви. Не было даже сожаления. Была только спешка. Он избавлялся от меня. Как от ненужной вещи. И что-то внутри меня сломалось окончательно.
Юрист приехал через неделю. Его звали Игорь Сергеевич, ему было лет сорок пять, седоватый, в потертом пиджаке и очках в тонкой оправе. Он сел напротив меня в ординаторской, разложил документы на столе и сказал:
— Лидия Петровна, скажите честно: вы понимали, что подписываете договор ренты?
Я помотала головой:
— Нет. Вадим сказал, что это бумаги для дома престарелых. Я даже очков не взяла... Я просто доверяла ему.
Игорь Сергеевич кивнул:
— Хорошо. Это важно. Теперь второй вопрос: ваш сын выполнял условия договора? Платил деньги? Приезжал, ухаживал за вами?
— Нет. Он ни разу не позвонил за семь месяцев.
Игорь Сергеевич записал что-то в блокнот, потом посмотрел на меня серьезно:
— Лидия Петровна, у вас есть все основания для расторжения этого договора. Во-первых, вы подписали его под давлением и не понимая сути. Во-вторых, плательщик ренты не выполняет своих обязательств. Это грубое нарушение. Мы подадим иск в суд. Но вы должны быть готовы к тому, что ваш сын будет против. Он придет. Он будет давить на вас, уговаривать, угрожать. Вы выдержите?
Я подняла голову:
— Выдержу.
Мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. Может, впервые за всю жизнь.
Исковое заявление подали в конце ноября. Игорь Сергеевич сказал, что суд назначат через два-три месяца. Это была самая долгая зима в моей жизни. Я каждый день просыпалась с мыслью: «А вдруг Вадим узнает? Вдруг приедет?» Но он не приезжал. Молчал. Как будто меня не существовало.
Я начала меняться. Ольга заметила это первой. Я снова стала есть, причесываться, выходить на прогулки во двор. Я разговаривала с другими постояльцами, слушала их истории, утешала их. Старушка у окна, которую звали Анна Ивановна, рассказала мне, что ее сын забрал пенсию и исчез. Женщина с соседней кровати, Галина, призналась, что дочь отобрала у нее дом в деревне, пообещав «оформить в обмен на уход», а потом просто перестала приходить. Таких историй было много. Слишком много.
И я поняла: я должна бороться. Не только за себя. За всех нас.
Суд состоялся в конце февраля. Я ехала туда на такси вместе с Ольгой и Игорем Сергеевичем. Сердце колотилось так, что я боялась — не выдержит. В зале суда я увидела пустое кресло ответчика. Вадима не было. Игорь Сергеевич наклонился ко мне:
— Мы его уведомляли по всем адресам. Он проигнорировал повестку. Это ему только хуже.
Судья — женщина лет пятидесяти, строгая, с холодным взглядом — изучила документы, выслушала меня, задала несколько вопросов. Я отвечала тихо, но четко. Рассказала, как Вадим обманул меня. Как я семь месяцев ждала его звонка. Как он ни разу не перечислил ни копейки по договору ренты.
Судья кивнула:
— Договор пожизненного содержания расторгается в связи с существенным нарушением обязательств плательщиком ренты. Квартира возвращается в собственность Соколовой Лидии Петровны. Решение вступает в силу немедленно.
Я вышла из зала суда и расплакалась. Не от радости. От облегчения. Впервые за восемь месяцев я почувствовала, что я — человек. Что я имею право на справедливость.
Ольга обняла меня:
— Лидия Петровна, вы молодец. Вы боролись. И вы победили.
Но я знала: это еще не конец. Вадим рано или поздно узнает. И тогда...
ЧАСТЬ 3
После суда я вернулась в дом престарелых другим человеком. Я снова владела своей квартирой. Она была моя. Я могла распоряжаться ею как хотела. Но вопрос был: что делать дальше?
Игорь Сергеевич посоветовал немедленно составить завещание.
— Лидия Петровна, — сказал он, когда мы встретились в ординаторской через неделю после суда, — вы должны понимать: ваш сын — ваш единственный наследник по закону. Если с вами что-то случится, квартира автоматически перейдет к нему. Вы этого хотите?
Я посмотрела в окно. За стеклом качалась голая ветка березы. Снег уже почти растаял, и земля была черной, мокрой.
— Нет, — сказала я тихо. — Не хочу.
— Тогда вам нужно написать завещание. Вы можете оставить квартиру кому угодно — другу, родственнику, благотворительному фонду. Это ваше право.
Я задумалась. Других родственников у меня не было. Коля был единственным ребенком в семье, а его родители давно умерли. Мои родители тоже. Вадим — мой единственный сын. Но он предал меня. Он бросил меня. Он украл у меня дом, надежду, достоинство.
— А если я завещаю квартиру... фонду? Или дому престарелых? — спросила я.
Игорь Сергеевич кивнул:
— Можно. Это называется завещательный отказ или просто завещание в пользу юридического лица. Вполне законно.
Я посмотрела на Ольгу. Она сидела рядом, молча, но я чувствовала ее поддержку.
— Хорошо, — сказала я. — Я завещаю квартиру дому престарелых. Пусть продадут ее и потратят деньги на... на тех, кого бросили дети. На лекарства, на ремонт, на новые кровати.
Игорь Сергеевич улыбнулся — впервые за все время:
— Это благородное решение.
Мы оформили завещание у нотариуса через две недели. Я подписала документ и почувствовала странное облегчение. Будто с меня сняли тяжелую ношу. Квартира больше не была яблоком раздора. Она стала символом справедливости.
Но жизнь в доме престарелых продолжалась. Я понимала, что не могу вернуться в свою квартиру — мне было слишком тяжело жить одной. Но и оставаться здесь на прежних условиях я не хотела. Ольга предложила:
— Лидия Петровна, а что если вы официально оформите проживание здесь? Продадите квартиру прямо сейчас, а деньги... внесете как целевой взнос в фонд дома престарелых. Вы будете жить здесь комфортно, вам гарантируют уход, лечение, питание. А остальные деньги пойдут на помощь другим старикам.
Я посмотрела на нее:
— Но тогда Вадим вообще ничего не получит.
Ольга пожала плечами:
— А он заслуживает что-то получить?
Я промолчала. Потому что ответ был очевиден.
Мы начали готовиться к продаже. Игорь Сергеевич нашел покупателя — молодую семью с двумя детьми, которые искали квартиру рядом со школой. Я встретилась с ними один раз. Женщина — Марина — была лет тридцати, с усталым, но добрым лицом. Она держала за руку девочку лет шести и младенца на руках.
— Лидия Петровна, — сказала она тихо, — мы очень благодарны вам. Эта квартира для нас — спасение. Мы три года снимали жилье, копили, мечтали...
Я кивнула:
— Живите там счастливо. Растите детей.
Сделку оформили в апреле. Деньги — два миллиона восемьсот тысяч рублей — легли на счет благотворительного фонда «Вечерний покой» целевым взносом. Часть пошла на мое пожизненное содержание, часть — на ремонт крыши, новые кровати, лекарства. Директор дома престарелых, та самая полная женщина, пожала мне руку:
— Лидия Петровна, вы сделали большое дело. Спасибо.
Я не ответила. Я просто вернулась в свою палату и легла на кровать. Я чувствовала себя странно — будто освободилась от чего-то тяжелого, но одновременно потеряла что-то важное. Квартиру, в которой я прожила сорок лет. Квартиру, где родился Вадим. Где умер Коля. Где была вся моя жизнь.
Но я не жалела. Потому что я знала: Вадим рано или поздно узнает. И придет.
Прошло еще полгода. Я привыкла к жизни в доме престарелых. Ольга стала мне почти дочерью — она навещала меня каждый день, приносила книги, гуляла со мной по двору, рассказывала о своей жизни. Я узнала, что она одна растит дочь-подростка, что муж ушел от нее пять лет назад, что денег всегда не хватает, но она не жалуется. Она сильная. Намного сильнее меня.
Однажды в сентябре, когда я сидела в дневной комнате и разгадывала кроссворд, в дверь постучали. Вошла санитарка Люда, молодая девушка с испуганным лицом:
— Лидия Петровна, к вам... посетитель.
Сердце ёкнуло. Я знала, кто это. Я ждала этого целый год.
Вадим вошел в комнату, и я едва его узнала. Он похудел, осунулся, на лице лежала серая усталость. Одет был небрежно — мятая рубашка, джинсы, потертые кроссовки. Но главное — его глаза. В них был гнев. Холодный, яростный гнев.
— Мама, — сказал он, и голос его дрожал. — Что ты наделала?
Я сложила кроссворд, положила карандаш на стол, подняла голову:
— Здравствуй, Вадим.
Он шагнул ко мне:
— Ты... ты что, с ума сошла?! Я пришел в Росреестр оформить продажу квартиры, а мне говорят — квартира тебе не принадлежит! Договор расторгнут! Ты подала на меня в суд?!
Я кивнула:
— Да.
Он опустился на стул напротив, закрыл лицо руками:
— Мама, ты не понимаешь... У меня долги. Серьезные. Люди требуют деньги. Я рассчитывал на эту квартиру! Ты же сама ее мне отдала!
— Ты обманул меня, — сказала я спокойно. — Ты заставил меня подписать договор ренты, пообещав ухаживать за мной. А сам исчез на год. Ты ни разу не позвонил. Ты бросил меня здесь и забыл.
Вадим поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — стыд? Раскаяние? Но он быстро взял себя в руки:
— Мам, я был занят. У меня проблемы, бизнес, ты же знаешь... Я не мог приезжать. Но я собирался! Я думал о тебе!
— Нет, — сказала я. — Ты думал о квартире.
Он замолчал. Потом медленно сказал:
— Ладно. Хорошо. Я был неправ. Прости меня. Но сейчас... сейчас мне действительно нужна эта квартира. Мам, это вопрос жизни и смерти. Пойдем к нотариусу, ты снова оформишь на меня доверенность, и я все улажу. Я обещаю — потом я заберу тебя отсюда, мы будем жить вместе...
Я посмотрела на него. На моего сына. Которого я родила, вырастила, любила больше жизни. И поняла: передо мной сидит чужой человек. Человек, для которого я — только источник денег.
— Вадим, — сказала я тихо, — квартиры больше нет.
Он нахмурился:
— Что значит — нет?
— Я продала ее.
Тишина. Он смотрел на меня, не моргая, будто не понимая слов.
— Ты... продала?
— Да.
— Кому?!
— Молодой семье. Хорошим людям.
Вадим вскочил, стул грохнулся на пол:
— Ты что, издеваешься?! Это была моя квартира! Я рассчитывал на нее! Где деньги?!
Я встала. Мы стояли друг напротив друга — мать и сын. Я видела, как вздуваются вены на его шее, как дрожат его руки.
— Деньги я отдала, — сказала я.
— Кому?! — почти закричал он.
Я показала рукой на окно, за которым виднелся двор, облупленные стены здания, березу.
— Этому дому. Я внесла целевой взнос на пожизненное содержание для себя и на помощь другим старикам. Новые кровати, ремонт крыши, лекарства... Вот куда ушли деньги.
Вадим побледнел. Отступил на шаг. Губы его задрожали:
— Ты... спятила. Ты все отдала... этим чужим людям?
— Этим людям, — сказала я, — которые ухаживали за мной, пока ты ждал моей смерти.
Мои слова повисли в воздухе. Вадим смотрел на меня так, будто видел впервые.
И я поняла: я больше не боюсь его. Не жалею. Не хочу прощать.
ЧАСТЬ 4
Вадим стоял передо мной, и я видела, как в его глазах сменяются эмоции — шок, ярость, отчаяние. Он пытался что-то сказать, открывал рот, но слова не шли. Наконец он выдавил:
— Ты не имела права. Это моя квартира. Ты обязана была...
— Обязана? — я перебила его. — Вадим, скажи мне: что я тебе обязана? Я родила тебя, вырастила одна после смерти отца. Я работала в две смены, чтобы ты мог учиться в институте. Я продала дачу, которую мы с Колей строили своими руками, чтобы ты открыл свой никчемный бизнес. Я отдала тебе все, что у меня было. А ты... ты привез меня сюда, обманул, заставил подписать бумаги, и исчез.
— Я не мог...
— Не мог позвонить? Раз в месяц? Раз в полгода? — мой голос повысился, и я не сдерживала его. — Ты знаешь, что я делала здесь? Я лежала на этой кровати и ждала. Я ждала твоего звонка каждый день. Я умирала от стыда, когда другие старики получали посылки от детей, а ко мне никто не приходил. Я плакала по ночам, думая: что я сделала не так? Почему мой сын меня бросил?
Вадим молчал. Лицо его было бледным, губы сжаты.
— А потом, — продолжила я тише, — я поняла. Ты не бросил меня потому, что я была плохой матерью. Ты бросил меня, потому что я стала неудобной. Старой. Затратной. Ты хотел избавиться от меня и получить мою квартиру. Вот и вся правда.
Он отвел взгляд. Я видела, что мои слова попали в цель, но он не собирался сдаваться.
— Мам, у меня долги, — сказал он глухо. — Серьезные долги. Люди, которым я должен... они не шутят. Мне нужны были эти деньги. Я думал, ты поймешь.
— Пойму? — я усмехнулась горько. — Ты думал, я пойму, что ты украл у меня дом?
— Я не крал! Ты сама подписала!
— Ты обманул меня!
Мы стояли, тяжело дыша, глядя друг на друга. Потом Вадим провел рукой по лицу, сел обратно на стул, наклонился вперед, уперся локтями в колени.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Хорошо. Ты права. Я поступил неправильно. Но сейчас... мам, сейчас я прошу тебя. Верни деньги. Или хотя бы часть. Я отдам долги и исчезну. Ты больше никогда меня не увидишь, обещаю.
Я посмотрела на него. На моего сына. Которого я любила всем сердцем. Который сидел сейчас передо мной, сломленный, отчаявшийся, просящий.
И я почувствовала... ничего.
Ни жалости. Ни любви. Ничего.
— Вадим, — сказала я спокойно, — деньги потрачены. Целевой взнос нельзя вернуть. Это в договоре. Квартира продана. Это навсегда.
Он поднял голову:
— Значит, ты готова, чтобы меня убили из-за этих денег?
Я не ответила. Он встал, подошел ко мне, схватил за плечи:
— Мама! Это твой сын! Твоя кровь! Неужели ты хочешь, чтобы я...
— Отпусти ее.
Голос прозвучал из дверей. Мы обернулись. На пороге стояла Ольга, а за ней — охранник дома престарелых, мужчина лет пятидесяти, с тяжелым взглядом.
Вадим отпустил меня, отступил. Ольга подошла, встала рядом со мной:
— Вадим Николаевич, ваша мать имеет право распоряжаться своим имуществом как хочет. Вы не имеете права угрожать ей.
— Я не угрожаю! — вскинулся он. — Я просто...
— Просто что? — Ольга посмотрела на него холодно. — Просто хотели заставить ее отдать деньги? Просто пытались надавить на ее материнские чувства? Я видела таких, как вы. Много. Вы приходите сюда раз в год, когда нужны деньги. Вы плачете, клянетесь, обещаете. А потом исчезаете. Но Лидия Петровна больше не ваша жертва. Уходите.
Вадим стоял, сжав кулаки. Я видела, как борются в нем эмоции — гнев, страх, бессилие. Потом он резко развернулся и пошел к двери. Остановился на пороге, обернулся:
— Значит, так, да? Ты выбираешь чужих людей вместо родного сына?
Я посмотрела ему в глаза:
— Я выбираю себя.
Он дернулся, будто я ударила его. Потом вышел, хлопнув дверью.
Я опустилась на стул. Ноги не держали. Руки тряслись. Ольга присела рядом, обняла меня:
— Вы молодец. Вы справились.
Я кивнула, но внутри все сжималось. Я прогнала своего сына. Я лишила его последней надежды. Я выбрала справедливость вместо любви.
Но была ли это любовь? Или просто привычка жертвовать собой?
ЧАСТЬ 5
После ухода Вадима я несколько дней не выходила из палаты. Не потому, что боялась — нет. Просто мне нужно было осмыслить то, что произошло. Я прогнала своего сына. Единственного человека, который связывал меня с прошлым, с Колей, с той жизнью, когда я была не одинокой старухой в доме престарелых, а матерью, женой, человеком.
Но Ольга не давала мне замкнуться. Она приходила каждый день, приносила мне обед в палату, садилась рядом и рассказывала о своей дочери Насте. Насте было пятнадцать, она училась в музыкальной школе по классу фортепиано, мечтала поступить в консерваторию. Ольга показывала мне фотографии — худенькая девочка с длинными темными волосами, серьезным лицом, точь-в-точь как Ольга.
— Знаете, Лидия Петровна, — сказала Ольга однажды, — я часто думаю: а если бы Настя выросла и поступила со мной так, как Вадим с вами? Если бы она бросила меня, обманула, забрала все? Смогла бы я ее простить?
Я посмотрела на нее:
— И что ты думаешь?
Ольга помолчала, потом тихо ответила:
— Не знаю. Но я точно знаю одно: я бы не позволила ей меня уничтожить. Потому что материнская любовь — это не безграничное терпение. Это еще и умение сказать: стоп. Ты переходишь черту.
Я кивнула. Ольга была права. Я всю жизнь думала, что быть хорошей матерью — значит всегда прощать, всегда жертвовать, всегда отдавать. Но это неправда. Хорошая мать — это та, которая учит ребенка отвечать за свои поступки. Даже если это больно.
Прошло две недели. Вадим не появлялся. Я ожидала, что он вернется — с угрозами, с новыми просьбами, с попыткой надавить на меня через адвоката. Но ничего не было. Тишина.
Игорь Сергеевич позвонил мне как-то вечером. Он сказал, что проверял по своим каналам: Вадим действительно в серьезных долгах. Банки, микрозаймы, какие-то сомнительные люди. Он пытался продать мою квартиру, чтобы покрыть долги, но получил отказ. А теперь, когда деньги потрачены, ему остается только бежать или договариваться с кредиторами.
— Лидия Петровна, — сказал Игорь Сергеевич осторожно, — он может снова появиться. Попытаться оспорить продажу квартиры, завещание, целевой взнос... Вы должны быть готовы.
Я сжала телефонную трубку:
— Я готова.
Но в глубине души я надеялась, что Вадим не вернется. Что он оставит меня в покое. Что он поймет: я больше не его ресурс.
Однажды утром, в конце октября, когда я сидела в дневной комнате и читала газету, ко мне подошла Анна Ивановна — та самая старушка у окна, с которой мы когда-то держались за руки в темноте.
— Лида, — сказала она тихо (она единственная звала меня так), — ты молодец. Ты сделала то, что я не смогла.
Я подняла голову:
— Что ты имеешь в виду?
Она села рядом:
— Мой сын забрал у меня пенсию. Я подписала доверенность, думала, он будет покупать мне лекарства, продукты... А он просто забирал деньги и тратил на себя. Я терпела. Думала: ну что я могу сделать? Он же мой сын. А ты... ты не побоялась. Ты наказала своего.
Я посмотрела на нее, на ее сухие, морщинистые руки, на глаза, в которых было столько печали.
— Аня, а ты хочешь вернуть свою пенсию?
Она махнула рукой:
— Да кто меня послушает...
— Я послушаю, — сказала я твердо. — И Ольга послушает. И Игорь Сергеевич. Мы можем попробовать. Отменить доверенность, подать на сына в суд...
Анна Ивановна посмотрела на меня, и в ее глазах появилось что-то новое. Надежда.
Так началась новая глава моей жизни. Я больше не была просто постоялицей дома престарелых. Я стала... помощницей. Советчицей. Той, к кому приходили за поддержкой. Анна Ивановна, Галина, еще несколько человек — все они рассказывали мне свои истории, и я вместе с Ольгой и Игорем Сергеевичем помогала им бороться. Не все дела выигрывались. Но сам факт, что кто-то боролся за них, давал им силы жить.
Я поняла: моя квартира, те деньги, которые я отдала дому престарелых, не пропали зря. Они превратились в нечто большее — в надежду для тех, кого бросили дети.
Но Вадим... Вадим не давал мне покоя. Я думала о нем каждый день. Где он? Что с ним? Жив ли? Я ненавидела себя за эти мысли. Я хотела забыть его. Но материнское сердце — странная штука. Оно помнит даже то, что хочется забыть.
ЧАСТЬ 6
Зима пришла внезапно, в один день — с колючим ветром, мокрым снегом и ранними сумерками. В доме престарелых стало холодно, несмотря на батареи, которые грели из последних сил. Старики кутались в пледы, пили горячий чай, жаловались на суставы. Я сидела у окна в дневной комнате и смотрела, как снег заметает двор, березу, дорогу. Зима всегда была моим любимым временем года — тишина, покой, чистота. Но в этот раз она принесла с собой тревогу.
В начале декабря позвонил Игорь Сергеевич. Голос у него был серьезный:
— Лидия Петровна, ваш сын подал иск в суд. Он требует признать сделку по продаже квартиры недействительной, ссылаясь на то, что вы находитесь в доме престарелых и не могли принимать адекватные решения.
Я сжала трубку:
— Но это неправда! Я была в здравом уме, я сама все решила!
— Я знаю. И мы это докажем. Но вы должны быть готовы к суду. Вадим не сдается.
Я положила трубку и закрыла глаза. Значит, он вернулся. Значит, он снова будет бороться за квартиру, которой больше нет. Я представила его лицо — злое, отчаянное — и почувствовала, как внутри что-то сжимается. Неужели он никогда не остановится?
Ольга узнала о суде и сразу пришла ко мне:
— Лидия Петровна, не переживайте. У нас есть все доказательства — заключение психиатра о вашей дееспособности, документы о продаже, свидетели. Вадим проиграет.
Но я чувствовала: это не просто суд. Это последняя схватка между мной и Вадимом. Между матерью, которая выбрала справедливость, и сыном, который не может смириться с потерей.
Суд назначили на середину декабря. Я готовилась к нему как к экзамену — повторяла даты, факты, документы. Игорь Сергеевич приезжал несколько раз, объяснял, какие вопросы мне будут задавать, как отвечать. Я старалась быть сильной, но по ночам мне снились кошмары — Вадим врывается в палату, кричит, требует вернуть деньги, а я не могу ничего сделать, только стою и молчу.
День суда выдался морозным и ясным. Я надела свое лучшее платье — темно-синее, строгое, которое Ольга купила мне специально для этого случая. Мы ехали в суд втроем — я, Ольга и Игорь Сергеевич. Я смотрела в окно машины на заснеженные улицы, на людей, спешащих по своим делам, и думала: как странно. Там, за окном, жизнь идет своим чередом, а у меня — последняя битва за свою честь.
В зале суда я увидела Вадима. Он сидел на скамье истца, рядом с адвокатом — молодым мужчиной в дорогом костюме. Вадим не смотрел на меня. Он смотрел в пол, и я заметила, что он еще больше похудел, лицо осунулось, под глазами темные круги. Мне стало почти жаль его. Почти.
Судья вошла — та же женщина, что и в прошлый раз, строгая, с холодным взглядом. Она открыла заседание, огласила суть иска. Адвокат Вадима начал говорить, и я слушала, как он рисует меня беспомощной старухой, которую «использовали недобросовестные лица» (намекая на Ольгу и Игоря Сергеевича), чтобы завладеть квартирой. Он говорил о моем возрасте, о доме престарелых, о том, что я «не могла принимать адекватные решения».
Потом встал Игорь Сергеевич. Он спокойно, методично опроверг каждый довод. Показал заключение психиатра, в котором было написано черным по белому: Лидия Петровна Соколова дееспособна, находится в ясном уме и твердой памяти. Показал документы о продаже квартиры, подписанные мной лично у нотариуса. Показал договор о целевом взносе.
Потом судья вызвала меня. Я встала, подошла к трибуне. Руки дрожали, но я держалась.
— Лидия Петровна, — сказала судья, — вы осознавали, что делаете, когда продавали квартиру?
— Да, — ответила я твердо. — Я осознавала.
— Вас кто-то заставлял?
— Нет.
— Почему вы приняли решение продать квартиру и отдать деньги дому престарелых?
Я посмотрела на Вадима. Он наконец поднял глаза, и наши взгляды встретились.
— Потому что, — сказала я тихо, но четко, — мой сын обманул меня. Он бросил меня в доме престарелых, забрал мою квартиру и исчез на год. Он не заботился обо мне. Он хотел только денег. И я решила, что эти деньги пойдут на помощь тем, кто действительно в ней нуждается. Старикам, которых бросили дети. Таким, как я.
В зале повисла тишина. Судья кивнула:
— Понятно. Садитесь.
Я вернулась на свое место. Ольга сжала мою руку. Потом судья вызвала Вадима. Он встал, подошел, и я увидела, что он нервничает — потирает руки, облизывает губы.
— Вадим Николаевич, — сказала судья, — вы утверждаете, что ваша мать не могла принимать адекватные решения. На чем основано это утверждение?
Вадим замялся:
— Ну... она старая. Ей семьдесят два года. Она в доме престарелых...
— Возраст и место проживания не являются основанием для признания человека недееспособным, — перебила судья. — У вас есть медицинские заключения, подтверждающие вашу позицию?
— Нет, но...
— Тогда на каком основании вы считаете, что вашу мать «использовали»?
Вадим молчал. Адвокат попытался что-то сказать, но судья подняла руку:
— Я задала вопрос истцу. Вадим Николаевич, отвечайте.
Вадим выдохнул:
— Она не могла просто так отдать квартиру чужим людям. Это нелогично. Я ее сын, единственный наследник...
— Вы ее сын, — повторила судья, — который год не появлялся в доме престарелых, не звонил, не интересовался ее состоянием. Это верно?
Вадим побледнел:
— Я... у меня были дела...
— Отвечайте на вопрос. Это верно?
— Да, — прошептал он.
Судья закрыла папку:
— Суд не усматривает оснований для признания сделки недействительной. Лидия Петровна Соколова действовала осознанно и по собственной воле. Иск отклоняется.
Я услышала эти слова и почувствовала, как с меня падает огромная тяжесть. Все кончено. Я победила.
Вадим стоял неподвижно. Потом медленно повернулся и посмотрел на меня. В его глазах было что-то страшное — не гнев, не ненависть. Пустота.
Он вышел из зала, не сказав ни слова.
ЧАСТЬ 7
После суда я вернулась в дом престарелых с чувством облегчения, но одновременно и с пустотой в душе. Я выиграла. Справедливость восторжествовала. Но почему-то мне не было радостно. Я прогнала своего сына. Единственного человека, который связывал меня с прошлым. И теперь я осталась совсем одна.
Ольга, как всегда, почувствовала мое состояние. Она пришла ко мне вечером, принесла горячий чай с медом, села рядом на кровать:
— Лидия Петровна, вы сделали правильно. Вы не должны чувствовать вину.
Я покачала головой:
— Я не чувствую вину. Я просто... устала, Оля. Устала бороться. Устала быть сильной.
Ольга обняла меня:
— Тогда отдохните. Вы заслужили покой.
Декабрь тянулся медленно. Снег падал каждый день, засыпая двор, дорогу, весь мир. В доме престарелых началась подготовка к Новому году — санитарки развесили в коридорах гирлянды, в дневной комнате поставили маленькую елку, директор объявила, что на праздник будет концерт силами местного Дома культуры. Старики оживились, заговорили о подарках, о том, кто приедет к ним в гости. Анна Ивановна призналась мне, что ее дочь (не сын, а дочь, которая всегда была в тени) обещала приехать. Галина ждала внучку.
А я ждала... ничего. Вадим не звонил. Не появлялся. Я понимала, что после суда он больше никогда не придет. Для него я перестала существовать. Я была препятствием на пути к деньгам, а теперь, когда денег нет, я просто исчезла из его жизни.
Но за неделю до Нового года случилось неожиданное.
Я сидела в дневной комнате и вязала носки для Ольгиной дочери Насти — Ольга рассказывала, что у девочки вечно мерзнут ноги. В комнату вошла санитарка Люда, и лицо у нее было странное — испуганное и одновременно взволнованное.
— Лидия Петровна, к вам... посетитель.
Я подняла голову. Сердце сжалось. Неужели Вадим? Но нет, Люда бы не выглядела так, если бы это был он.
— Кто?
— Не знаю. Женщина. Говорит, что она... ваша невестка.
Невестка? У меня нет невестки. Вадим никогда не был женат. Он жил с девушками, менял их, как перчатки, но никогда не приводил домой, не знакомил со мной. Я встала, отложила вязание:
— Проводи ее сюда.
Женщина, которая вошла в комнату, была лет тридцати пяти. Худая, с короткими светлыми волосами, в старой куртке и потертых джинсах. Лицо усталое, но красивое. Она остановилась на пороге, посмотрела на меня:
— Лидия Петровна?
Я кивнула:
— Да. А вы...
— Меня зовут Ирина. Я... я жила с Вадимом три года. Мы расстались полгода назад.
Я опустилась на стул. Значит, у Вадима была женщина. И я ничего не знала.
— Садитесь, — сказала я.
Ирина села напротив, положила сумку на пол, сцепила руки на коленях.
— Я не знала, приходить ли... Но я решила, что вы должны знать правду.
— Какую правду?
Ирина глубоко вздохнула:
— Вадим... он сейчас в больнице. В реанимации.
Я замерла. Время остановилось.
— Что случилось?
— Две недели назад его избили. Те самые люди, которым он должен был деньги. Они ждали, что он продаст квартиру и расплатится. Но когда узнали, что денег не будет... они не стали ждать. Вадим в коме. Врачи не знают, очнется ли он.
Я смотрела на Ирину и не могла произнести ни слова. Ее сын в коме. Ее сын умирает. Вадик, которого я родила, растила, любила...
— Почему вы мне раньше не сказали? — выдавила я наконец.
Ирина опустила глаза:
— Я узнала ваш адрес только вчера. Нашла старые документы Вадима, когда разбирала его вещи в квартире, которую мы снимали. Он никогда не говорил о вас. Никогда. Я даже не знала, что у него есть мать. А когда узнала... я подумала, что вы должны знать. Даже если между вами что-то было.
Я встала. Ноги подкашивались, но я держалась:
— В какой он больнице?
— Областная. Четвертое отделение реанимации.
Я посмотрела на Ирину — на эту чужую женщину, которая пришла сказать мне о беде моего сына.
— Спасибо, — сказала я тихо.
Ирина кивнула, встала, взяла сумку:
— Я не знаю, какой он был сын. Но я знаю, какой он был мужчина. Эгоист. Лжец. Он украл у меня деньги и исчез. Но даже он не заслуживает того, что с ним сделали.
Она ушла. Я осталась стоять посреди комнаты, и внутри все рушилось. Вадим в коме. Может умереть. И последнее, что он услышал от меня — это то, что я лишила его наследства.
Ольга нашла меня через час. Я сидела на кровати в палате и смотрела в окно. Она села рядом, взяла меня за руку:
— Что случилось?
Я рассказала. Ольга слушала молча, потом тихо сказала:
— Вы хотите к нему поехать?
Я кивнула.
— Тогда поехали. Прямо сейчас.
Мы взяли такси. Дорога до областной больницы заняла двадцать минут, но мне казалось, что прошла вечность. Я смотрела в окно на заснеженные улицы, на редких прохожих, на огни вечернего города и думала: что я ему скажу? Если он очнется, что я скажу? «Прости»? «Я люблю тебя»? Или ничего не скажу, просто буду сидеть рядом?
В реанимацию нас не пускали. Дежурная медсестра — молодая, строгая — сказала, что посещения только для близких родственников и только в определенные часы. Я сказала: «Я его мать». Она посмотрела на меня внимательно, кивнула:
— Десять минут. Не больше.
Я вошла в палату реанимации и остановилась на пороге. Вадим лежал на больничной койке, подключенный к аппаратам. Лицо его было в синяках, отекшее, почти неузнаваемое. Трубка в горле, капельница в руке, мониторы, которые тихо пищали, отсчитывая удары сердца.
Я подошла, села на стул рядом с кроватью. Взяла его руку — холодную, безжизненную. И заплакала. Впервые за весь этот год я плакала не от обиды, не от злости, а от боли. Чистой, острой боли.
— Вадик, — прошептала я, — прости меня. Прости, что я не смогла тебя защитить. Прости, что не научила тебя быть сильным. Прости...
Но в глубине души я знала: я не виновата в том, кем он стал. Я сделала все, что могла. Я любила его. Но любовь не всесильна. Она не может изменить человека, который не хочет меняться.
Десять минут прошли быстро. Медсестра постучала в дверь, я встала, отпустила его руку. Посмотрела на его лицо в последний раз и вышла.
Ольга ждала меня в коридоре. Она обняла меня, и я разрыдалась на ее плече — горько, отчаянно, как плачут, когда теряют последнюю надежду.
— Он не проснется, — сказала я сквозь слезы. — Я знаю. Он не проснется.
Ольга гладила меня по спине:
— Мы не знаем этого. Врачи борются. Вадим молодой, сильный... Может быть...
Но я видела его лицо. Я видела эти аппараты. Я знала.
Мы вернулись в дом престарелых поздно вечером. Я легла на кровать, не раздеваясь, и смотрела в потолок. Анна Ивановна, которая спала на соседней кровати, тихо спросила:
— Лида, ты в порядке?
Я не ответила. Потому что не знала.
Следующие дни я провела в тумане. Я ела, спала, разговаривала с людьми, но все это было механически. Внутри была пустота. Ольга каждый день звонила в больницу, узнавала о состоянии Вадима. Без изменений. Кома. Врачи не дают прогнозов.
За три дня до Нового года мне позвонили из больницы. Дежурный врач сказал коротко:
— Лидия Петровна, ваш сын скончался сегодня утром. Соболезную.
Я опустила трубку. Села на кровать. И почувствовала... облегчение.
Страшное, постыдное облегчение. Он умер. Больше не будет мучиться. Больше не будет страдать. Больше не будет врать, красть, обманывать. Все кончено.
Ольга помогла мне организовать похороны. Денег у меня не было, но дом престарелых выделил небольшую сумму из фонда помощи. Мы похоронили Вадима на городском кладбище, рядом с могилой Коли. Пришло всего несколько человек — я, Ольга, Игорь Сергеевич, Ирина и еще двое мужчин, которых я не знала. Священник отслужил краткую панихиду. Гроб опустили в землю.
Я стояла у могилы и смотрела на холодную землю. Мой сын. Мой мальчик. Которого я так любила. Который стал чужим. Который умер в долгах, один, без любви.
— Прощай, Вадик, — сказала я тихо. — Прости меня. И прости себя.
Мы вернулись в дом престарелых к вечеру. Ольга хотела остаться со мной, но я попросила ее уйти. Мне нужно было побыть одной.
Я сидела у окна и смотрела на снег. Скоро Новый год. Скоро новая жизнь. Без Вадима. Без прошлого. Только я, эта комната и тишина.
Анна Ивановна подошла ко мне, положила руку на плечо:
— Лида, ты сильная. Ты справишься.
Я кивнула. Но внутри все было пусто.
ЧАСТЬ 8. ФИНАЛ
Новый год встретили тихо. В дневной комнате накрыли стол — салаты, нарезка, компот, дешевое шампанское. Приехали артисты из Дома культуры, пели советские песни под баян. Старики хлопали, подпевали, на лицах были улыбки. Но я сидела в стороне и не могла улыбаться.
Вадим умер. Моего сына больше нет. И я не знала, что чувствовать — горе или облегчение.
После праздника, когда все разошлись по палатам, ко мне подошла директор дома престарелых — та самая полная женщина, которая встречала меня в первый день.
— Лидия Петровна, могу я с вами поговорить?
Я кивнула. Мы прошли в ее кабинет — маленькую комнату с письменным столом, шкафом и единственным окном, выходящим во двор.
Директор села, достала из ящика стола папку, раскрыла:
— Лидия Петровна, я хочу поблагодарить вас. Ваш взнос... он изменил этот дом. Мы заменили крышу, купили новые кровати, закупили лекарства на полгода вперед. Вы помогли не только себе, но и всем остальным.
Я молчала. Директор продолжила:
— Но я также хочу сказать вам вот что. Ваша история — она особенная. Вы боролись. Вы не сдались. И другие это видели. Анна Ивановна, Галина, еще несколько человек... они пришли ко мне и сказали, что хотят бороться тоже. Отстаивать свои права, возвращать пенсии, требовать справедливости. И знаете, что я подумала? Что вы дали им не просто деньги. Вы дали им надежду.
Я посмотрела на нее. В ее усталых глазах было что-то теплое.
— Лидия Петровна, я предлагаю вам стать... ну, назовем это «социальным помощником». Помогать постояльцам разбираться в их правах, консультировать, поддерживать. Неофициально, конечно. Просто быть тем, кто покажет пример.
Я задумалась. Быть социальным помощником? Я, которая всю жизнь работала библиотекарем, раскладывала книжки по полкам, штамповала формуляры... Но потом я вспомнила лицо Анны Ивановны, когда мы выиграли ее дело. Вспомнила Галину, которая вернула себе часть пенсии. Вспомнила их благодарность.
— Хорошо, — сказала я. — Я попробую.
Директор улыбнулась:
— Спасибо.
Я вернулась в палату с чувством странной легкости. Вадим умер. Но его смерть не была бессмысленной. Деньги, которые он хотел украсть, пошли на добро. Старики, которых бросили дети, получили помощь. А я... я получила новую цель.
Прошло несколько месяцев. Весна пришла с теплым солнцем, звонкой капелью и первыми проталинами. Я продолжала помогать постояльцам — писала жалобы, звонила в органы опеки, связывалась с Игорем Сергеевичем. Не все дела заканчивались победой. Но само то, что кто-то боролся за этих людей, меняло их. Они переставали быть жертвами. Они становились людьми с достоинством.
Ольга приходила ко мне почти каждый день. Она стала мне дочерью — той, которой у меня никогда не было. Мы разговаривали о жизни, о ее Насте, которая готовилась к поступлению в консерваторию, о будущем. Однажды Ольга сказала:
— Лидия Петровна, вы знаете... вы изменили мою жизнь. Я всегда думала, что работа медсестры в доме престарелых — это просто работа. Смены, зарплата, усталость. Но после того, как я увидела, как вы боролись... я поняла, что это не просто работа. Это служение.
Я взяла ее за руку:
— Оля, это ты изменила мою жизнь. Если бы не ты, я бы так и осталась лежать на кровати и ждать смерти.
Мы обнялись. И я поняла: у меня есть семья. Не та, которую я родила, а та, которую я выбрала.
Однажды в мае, когда я сидела в дневной комнате и помогала Анне Ивановне писать заявление в прокуратуру, в дверь постучали. Вошла молодая женщина с маленькой девочкой на руках. Я узнала ее сразу — Марина, та самая, которая купила мою квартиру.
— Лидия Петровна? — спросила она неуверенно.
Я встала:
— Да. Марина?
Она кивнула, подошла ближе:
— Я... я хотела поблагодарить вас. Мы живем в вашей квартире уже несколько месяцев. Дети счастливы, школа рядом, соседи хорошие... Это для нас настоящее чудо. И я подумала, что должна прийти и сказать вам спасибо. Лично.
Я посмотрела на маленькую девочку, которая смотрела на меня большими любопытными глазами, и улыбнулась:
— Живите там счастливо. Это все, что мне нужно.
Марина протянула мне небольшой сверток:
— Это вам. От нас с мужем.
Я развернула сверток. Внутри была фотография — Марина, ее муж и двое детей на фоне моей квартиры. На обороте было написано: «Спасибо за наш дом. Семья Ковалевых».
Я прижала фотографию к груди. Слезы текли по щекам, но это были другие слезы — не горя, а радости.
Когда Марина ушла, Анна Ивановна сказала тихо:
— Видишь, Лида? Ты сделала правильно. Твоя квартира не досталась тому, кто ее не заслужил. Она досталась тем, кто построит там любовь.
Я кивнула. Да, я сделала правильно.
Вечером я вышла во двор. Береза, которая когда-то казалась мне такой одинокой, теперь зеленела молодыми листьями. Солнце садилось, окрашивая небо в розовый и золотой. Я села на скамейку и смотрела на этот мир — несовершенный, жестокий, но все же прекрасный.
Я думала о Вадиме. О том, каким он мог бы стать, если бы выбрал другой путь. Но он выбрал свой. И я не могла изменить это. Я могла только простить — не его, а себя. За то, что не смогла его спасти.
Ольга вышла во двор, села рядом со мной:
— О чем думаете?
— О том, что жизнь странная штука, — ответила я. — Я потеряла сына. Потеряла дом. Но обрела семью, цель и покой. Это справедливо?
Ольга улыбнулась:
— Справедливость — это не когда все получают поровну. Справедливость — это когда каждый получает то, что заслужил. Вы заслужили покой.
Я посмотрела на нее и кивнула.
Да, я заслужила покой. И я его получила.
ЭПИЛОГ
Прошло два года. Дом престарелых «Вечерний покой» изменился. Новая крыша, свежий ремонт в коридорах, удобные кровати, библиотека с новыми книгами — все это стало возможным благодаря тому взносу, который я сделала. Но главное изменение было не в здании, а в людях.
Старики больше не были безмолвными жертвами. Они знали свои права. Они боролись. И часто побеждали.
Я продолжала помогать им — вместе с Ольгой, Игорем Сергеевичем и несколькими волонтерами, которые присоединились к нам. Мы создали небольшую «юридическую группу поддержки» прямо в доме престарелых. Каждую среду я проводила консультации в дневной комнате. Приходили не только постояльцы нашего дома, но и старики из города.
Моя история стала известна. Обо мне написали в местной газете — небольшая статья «Как пенсионерка отсудила квартиру у сына и отдала ее на благотворительность». Некоторые осуждали меня, говорили, что я жестокая мать. Но большинство поддерживало. Особенно женщины моего возраста, которые сами прошли через предательство детей.
Ольга стала моей дочерью во всех смыслах, кроме формального. Ее Настя поступила в консерваторию и иногда приезжала навестить меня, играла для стариков на старом пианино в дневной комнате. Я гордилась ею, как своей внучкой.
Могилу Вадима я посещала раз в месяц. Приносила цветы, убирала сорняки, стояла молча. Я не молилась. Я просто была рядом. Это была моя материнская обязанность — помнить. Даже если он забыл меня, я не забуду его.
Но я больше не плакала. Я простила его. И, главное, простила себя.
Однажды весенним утром, когда я сидела на скамейке во дворе и грелась на солнце, ко мне подошла Анна Ивановна. Она присела рядом, и мы молча смотрели на березу, которая теперь была большой, раскидистой.
— Лида, — сказала она тихо, — я тут подумала. Мы с тобой прожили долгую жизнь. Много боли, много потерь. Но ты знаешь, что самое главное?
— Что? — спросила я.
— Мы не сломались. Мы боролись. И мы победили. Не над детьми. Над страхом, над стыдом, над беспомощностью. И это дороже любой квартиры.
Я улыбнулась и взяла ее за руку.
Да, мы победили. И эта победа была не в деньгах, не в судебных решениях. Эта победа была в том, что мы вернули себе достоинство.
Я посмотрела на небо — ясное, голубое, бесконечное. И поняла: моя жизнь не кончена. Она началась заново. В семьдесят четыре года я обрела то, чего не было у меня никогда — свободу. Свободу быть собой. Свободу говорить «нет». Свободу выбирать справедливость вместо удобной лжи.
Вадим хотел получить мое наследство. И он его получил. Но не деньги и не квартиру. Он получил урок — последний урок, который я смогла ему преподать. Урок о том, что материнская любовь не бесконечна, если она не встречает ответа. Что прощение имеет границы. Что справедливость — это не жестокость, а необходимость.
Я не знаю, понял ли он это перед смертью. Надеюсь, что да.
А я? Я живу. Я помогаю людям. Я радуюсь весне, солнцу, улыбкам тех, кого я спасла от отчаяния. Я больше не одинока. Потому что настоящая семья — это не те, кто связан с тобой кровью. Это те, кто выбрал быть рядом.
И я выбрала свою семью. Как когда-то выбрала справедливость.
Вадим пришел за наследством. Но оно досталось не ему. Оно досталось тем, кто действительно в нем нуждался.
И это — моя победа.