Я стоял на ступенях райсуда и чувствовал, как внутри всё ликует. Наконец-то. Наконец-то я взял своё. Дом — тот самый, с резными наличниками и старой верандой, где мы с Олькой росли, — теперь мой. Только мой. Судья зачитал решение монотонно, будто диктовал список продуктов, а я едва сдерживал улыбку. Ольга сидела напротив, бледная, с красными глазами. Она даже не смотрела на меня. Просто уткнулась в платок и молчала. Пусть. Пусть поплачет. Я тоже когда-то плакал — когда родители при жизни всё ей отдавали: внимание, заботу, тёплые слова. Мне что оставалось? «Витя, ты же мужик, ты справишься». Справился. Уехал в город, построил карьеру, обзавёлся квартирой. А Олька осталась с ними, в этом доме, «ухаживала». Ухаживала, да. И дом себе под нос подгребла, когда родители умерли. Думала, я проглочу? Нет уж. Адвокат мой нашёл зацепку — завещание оформили неправильно, не те свидетели, не та формулировка. Суд признал его недействительным. И вот я стою здесь, победитель. Адвокат Ольги — сухонькая тётка в очках — подошла ко мне с папкой. «Виктор Сергеевич, чтобы не затягивать, моя доверительница готова подписать мировое соглашение. Вы вступаете в права собственности, она отказывается от дальнейших претензий». Я даже не стал читать. Зачем? Главное — дом мой. Росчерк ручкой, печать, готово. Ольга встала и, не сказав ни слова, вышла. А я остался стоять под весенним солнцем и думал: вот она, справедливость. Вот оно, моё. Если бы я знал, что через неделю этот дом станет не наградой, а петлёй на шее, я бы, наверное, сжёг те бумаги прямо в зале суда. Но тогда я ещё не знал. Тогда я просто радовался.
ЧАСТЬ 1
Я приехал к дому через два дня после суда. Взял отгул на работе, сказал начальству, что семейные обстоятельства. Ну а что, так оно и было — семейные. Только приятные. Дом стоял на тихой улице в центре нашего районного городка. Двухэтажный, деревянный, крашенный когда-то в голубой цвет, теперь облупившийся. Участок — шесть соток, старый сад, теплица. Родители купили его ещё в девяностые, вложили в него всё, что имели. Я помнил, как отец по вечерам чинил крышу, как мать сажала розы у крыльца. Тогда мне было лет десять, Ольке пятнадцать. Она всегда была «старшей, ответственной». А я — «младшим, который всё равно вырастет и уедет». Так и вышло.
Я припарковался у калитки и достал связку ключей. Старые, отцовские — я их забрал после похорон, ещё до того, как Олька успела сменить замки. Она, правда, попыталась. Но я был быстрее. Замки я поменял сразу, как только получил решение суда на руки. Позвонил знакомому слесарю, тот приехал в тот же вечер. Ольга вернулась домой и обнаружила, что её ключи не подходят. Я видел, как она стояла у двери, растерянная, а потом позвонила мне. Голос у неё был тихий, усталый: «Витя, ты чего?» Я ответил: «Дом теперь мой. Суд решил. Собирай вещи, Оль. Неделя у тебя есть». Она молчала. Потом сказала: «Хорошо» — и повесила трубку. Вот и всё. Никакой истерики, никаких проклятий. Просто «хорошо». Меня это даже немного разочаровало. Я ждал скандала, а она сдалась.
Сейчас, когда я открыл дверь и вошёл, в доме было пусто. Ольга уже съехала. Забрала свои вещи — одежду, книги, какие-то безделушки. Мебель осталась. Старый диван в гостиной, шкаф с посудой, обеденный стол. Всё это теперь моё. Я прошёлся по комнатам, открывал шкафы, заглядывал в ящики. В отцовском кабинете на полке стояли его книги — техническая литература, справочники. Отец был инженером. Умер пять лет назад от инфаркта. Мать прожила ещё три года, но после его смерти как-то сникла. Говорила, что скучает, что не хочет никуда. Ольга сидела с ней, водила по врачам, готовила, убирала. Я приезжал раз в два месяца, по выходным. Привозил продукты, немного денег давал. Считал, что делаю достаточно. Ольга никогда не жаловалась. Только один раз, перед самой смертью матери, спросила: «Витя, а ты вообще понимаешь, что я тут одна с ней? Что мне работу пришлось бросить?» Я ответил: «Никто тебя не заставлял. Ты сама выбрала». Она больше не спрашивала.
После похорон матери я узнал про завещание. Оказалось, родители всё оставили Ольге. Дом, участок, счёт в банке. Мне — ничего. Я тогда взбесился. Позвонил Ольге, наорал: «Ты их настроила против меня? Они что, думали, я им не сын?» Она устало ответила: «Витя, ты же знаешь, почему. Ты уехал, ты живёшь своей жизнью. Я была рядом. Они думали, что так будет справедливо». Справедливо. Это слово меня добило. Я нанял адвоката. Мне сказали: есть шанс оспорить завещание, если найти нарушения в оформлении. Шанс был. И я его не упустил.
Теперь, стоя посреди гостиной, я представлял, как буду продавать этот дом. Риэлтор уже оценил его — около четырёх миллионов рублей. Неплохо. Я разделю деньги пополам с женой, погашу кредит за машину, может, ещё на отпуск съездим. Где-нибудь в Турции отдохнём. Я достал телефон и набрал номер того самого риэлтора — Игоря. Мы списались ещё до суда, он сказал, что готов помочь, как только я стану владельцем. «Игорь Владимирович, привет. Это Виктор. Помните, мы про дом говорили? Ну вот, я теперь собственник. Приезжайте, оформим всё». Игорь обрадовался: «Отлично, Виктор Сергеевич! Завтра подъеду, посмотрим, документы проверим. У вас же всё чисто, да?» Я усмехнулся: «Конечно чисто. Суд решил, договор подписан. Всё законно».
Вечером я вернулся домой — в свою квартиру в областном центре, где жил с женой Леной и дочкой-студенткой. Лена встретила меня на кухне, накрывала на стол. «Ну что, съездил?» — спросила она. Я кивнул: «Съездил. Дом мой. Скоро продадим». Лена поджала губы. Она никогда не одобряла эту затею с судом. Говорила, что нехорошо ссориться с сестрой из-за наследства. Но я объяснял: это не ссора, это справедливость. Я тоже сын своих родителей. Почему Ольга должна получить всё, а я — ничего? Лена только вздыхала и молчала.
На следующий день Игорь приехал к дому ровно в десять утра. Высокий, в костюме, с кейсом. Мы поздоровались, я провёл его внутрь. Игорь оглядел комнаты, кивал, что-то записывал в блокнот. «Дом хороший, — сказал он. — Требует ремонта, конечно, но место отличное, центр города. Четыре миллиона — реальная цена. Может, даже чуть больше выторгуем». Я потирал руки. «Отлично. Давайте оформлять». Игорь сел за стол, открыл кейс, достал папки. «Виктор Сергеевич, покажите документы. Свидетельство о собственности, выписку из ЕГРН, техпаспорт. И вот что важно — мировое соглашение, которое вы подписали. Мне нужно убедиться, что там нет обременений». Я достал папку с бумагами, которую мне выдали в суде. Игорь взял мировое соглашение, начал читать. Сначала бегло, потом медленнее. Потом он нахмурился. Поднял глаза на меня. И в этом взгляде я увидел что-то нехорошее.
«Виктор Сергеевич, — сказал он тихо. — Вы это читали?» Я пожал плечами: «Ну, пробежал глазами. А что?» Игорь покачал головой и показал мне страницу. Там, в самом низу, мелким шрифтом, был пункт, который я пропустил. Я начал читать. И мир поплыл.
«Сторона 1 (Виктор Сергеевич) принимает в полную собственность объект недвижимости по адресу... Вместе с правом собственности Сторона 1 принимает на себя все долговые обязательства, числящиеся за данным объектом, включая, но не ограничиваясь: задолженность по кредитному договору № ... от 12.03.2018 в размере 5 400 000 (пять миллионов четыреста тысяч) рублей перед ПАО «Росбанк»».
Я перечитал. Потом ещё раз. Пять миллионов четыреста тысяч. Долг. На доме. Я похолодел. «Это... это что значит?» — пробормотал я. Игорь вздохнул: «Это значит, что дом находится в залоге у банка. На нём висит кредит, который не выплачен. И теперь этот долг — ваш».
ЧАСТЬ 2
Я не мог поверить. Сидел за столом, уставившись в этот чёртов пункт мелким шрифтом, и не мог поверить. Игорь смотрел на меня с сочувствием, но в его глазах читалось и что-то вроде недоумения: как можно было такое пропустить? «Виктор Сергеевич, — осторожно начал он, — вы действительно не читали договор до конца? Обычно адвокаты разъясняют такие вещи...» Я дёрнулся: «Какой адвокат? У меня был адвокат Ольки! Она протянула мне бумагу, я подписал! Там же суд только закончился, всё было в спешке!» Игорь кивнул: «Понятно. Но юридически это ничего не меняет. Вы подписали — значит, согласились. Теперь этот долг числится за вами». Я чувствовал, как внутри всё закипает. «Пять миллионов? Откуда у родителей такой кредит?!» Игорь полистал бумаги: «Судя по дате, кредит был взят в 2018 году. Это семь лет назад. Скорее всего, на какие-то нужды. Может, на лечение, может, на ремонт. Вам нужно запросить в банке детали договора». Я схватил телефон, набрал номер Ольги. Гудки. Раз, два, три. Она не брала трубку. Я перезвонил. Опять гудки. Тогда я написал ей сообщение: «Ольга, ты знала про кредит?!» Ответа не было.
Игорь собрал свои бумаги и встал. «Виктор Сергеевич, мне жаль, но в такой ситуации я не могу помочь. Продать дом с таким обременением невозможно. Сначала нужно закрыть долг, потом снять залог. Если у вас будут вопросы — звоните». Он ушёл, а я остался один. В доме было тихо. Часы на стене тикали. Я сидел и пытался осмыслить, что произошло. Значит, я отсудил не четыре миллиона, а минус полтора. Дом стоит четыре, долг — пять с половиной. Даже если продать, на погашение кредита не хватит. Останусь должен банку. И дом заберут. А если не продавать — буду платить ежемесячно. Сколько там ставка? Процентов пятнадцать годовых? Это примерно по шестьдесят тысяч в месяц. У меня таких денег нет. Зарплата пятьдесят тысяч, из них треть уходит на кредит за машину, остальное — на жизнь.
Я попытался дозвониться до Ольги ещё раз. Наконец она взяла трубку. Голос у неё был спокойный, даже равнодушный. «Да, Витя?» Я не сдержался, заорал: «Ты знала?! Про долг на доме! Ты знала и молчала?!» Она помолчала. Потом тихо сказала: «Знала». Я чуть не задохнулся от ярости: «И ничего не сказала?! Ты подсунула мне эту бомбу?!» Ольга вздохнула: «Витя, я не подсуну ла. Я просто позволила тебе взять то, что ты так хотел. Адвокат перед подписанием спросила тебя: "Всё ли вам понятно в договоре?" Ты ответил: "Да". Я сидела рядом. Я слышала. Ты даже не посмотрел на текст. Ты просто хотел побыстрее заполучить дом». Я попытался что-то возразить, но она продолжила: «Кредит родители брали, когда отцу поставили диагноз. Рак. Нужны были деньги на операцию, на лекарства. Страховка не покрывала всё. Они взяли кредит под залог дома. Пять миллионов. Операция помогла, отец прожил ещё пять лет. Но кредит выплатить не успели. Когда мама умерла, долг остался. Я пыталась платить. Но у меня не было работы — я же сидела с родителями. Банк начал требовать, грозил судом. Я консультировалась с адвокатом, он сказал: либо продавай дом и гаси долг, либо отказывайся от наследства. Я выбрала второе. Точнее, ждала, что ты вмешаешься. И ты вмешался».
Я слушал, и мне становилось дурно. «То есть ты... ты специально всё это подстроила?» Ольга усмехнулась горько: «Витя, я ничего не подстраивала. Ты сам затеял суд. Ты сам хотел дом. Я просто не стала мешать. Теперь дом твой. И долг тоже твой. Справедливость, как ты говорил». Я чувствовал, как руки трясутся. «Ольга, ты понимаешь, что я не смогу это выплатить? Меня разорят!» Она помолчала. «Витя, я двадцать лет жизни отдала родителям. Я не завела семью, не построила карьеру. Я сидела с ними, когда они болели, умирали. Ты приезжал дважды в год. Но ты решил, что у тебя должна быть половина. Окей. Получи свою половину. Живи теперь с этим». Она положила трубку.
Я сидел в пустом доме и чувствовал, как стены давят. Пять миллионов. Мне столько не заработать за всю жизнь. Я подумал: может, объявить себя банкротом? Но тогда потеряю всё — квартиру, машину. Семья останется ни с чем. Лена меня убьёт. Дочка учится в институте, ей ещё два года до диплома. На что я буду её содержать, если всё отберут? Я достал из кармана мировое соглашение, ещё раз перечитал. Да, всё написано чётко. Я принимаю дом вместе с долгами. Подпись моя, печать. Оспорить не получится. Я сам согласился.
Вечером я вернулся домой. Лена встретила на пороге, сразу спросила: «Ну что, всё оформили?» Я не стал врать. Сел за стол на кухне, выложил бумаги. Рассказал. Лена слушала, бледнела. Когда я закончил, она закрыла лицо руками. «Витя, — прошептала она. — Ты шутишь?» Я покачал головой. «Не шучу. Я влип». Лена подняла глаза, и в них была не жалость, а злость. «Я говорила тебе! Я говорила, что не надо судиться с сестрой! Что это плохо кончится! Но ты не слушал! Ты хотел урвать свой кусок!» Я попытался оправдаться: «Лен, я не знал про долг!» Она встала, начала ходить по кухне. «Ты не знал, потому что не удосужился прочитать договор! Потому что тебе было наплевать на всё, кроме денег!» Я молчал. Что я мог сказать? Она была права.
Дочка вышла из комнаты, услышав крики. «Что случилось?» — спросила она осторожно. Лена махнула рукой: «Спроси у отца. Он нас разорил». Я посмотрел на дочку — Аню, двадцать лет, студентка филфака. Она всегда была ближе к матери, но ко мне относилась с уважением. Сейчас в её глазах я видел растерянность. «Пап, что происходит?» Я коротко объяснил. Аня села на стул, обхватила голову руками. «То есть нам теперь нечем платить за мою учёбу?» Я кивнул: «Может быть». Она посмотрела на меня, и в этом взгляде было разочарование. Чистое, детское разочарование в отце, который должен был защищать, а вместо этого всё разрушил.
Ночью я не спал. Лежал, смотрел в потолок, считал варианты. Обанкротиться? Продать квартиру, погасить долг частично, переехать в дом? Но дом в захолустье, там нет работы. Попытаться договориться с банком? Реструктуризация, отсрочка? Но банку плевать на мои проблемы. Они хотят деньги. И если я не плачу — заберут дом, продадут с молотка, остаток долга всё равно повесят на меня. Я был в ловушке. Идеальной, юридически чистой ловушке. И сам себя туда загнал.
ЧАСТЬ 3
Утром я встал с одной мыслью: нужно что-то делать. Не могу же я просто сидеть и ждать, пока банк придёт за мной. Я позвонил в банк, записался на приём к менеджеру по кредитам. Через три дня я сидел в офисе «Росбанка» в областном центре — стеклянное здание, холодный кондиционер, девушка за стойкой с улыбкой из рекламы. Меня провели в кабинет к Марине Валерьевне, менеджеру лет сорока, в строгом костюме. Она открыла на компьютере мой файл, посмотрела на экран, потом на меня. «Виктор Сергеевич, я вижу, что кредит был оформлен на ваших родителей в 2018 году. Пять миллионов четыреста тысяч под залог дома. Срок — пятнадцать лет. Ежемесячный платёж — пятьдесят три тысячи. На данный момент просрочка составляет восемь месяцев. Пени, штрафы... общая задолженность выросла до шести миллионов двухсот тысяч». Я сглотнул. Шесть миллионов. Даже больше, чем я думал. «Марина Валерьевна, — начал я осторожно, — можно ли как-то реструктурировать долг? Продлить срок, снизить платёж?» Она покачала головой: «Мы уже шли навстречу вашим родителям, давали отсрочки. Но после их смерти выплат не было вообще. Банк терпел, потому что шла судебная тяжба по наследству. Теперь суд завершён, дом в вашей собственности, значит, и долг ваш. Реструктуризация возможна, но только если вы внесёте первый платёж в размере двухсот тысяч рублей. Это покажет вашу добросовестность». Двести тысяч. У меня таких денег нет. Совсем. «А если я не смогу платить?» — спросил я тихо. Марина Валерьевна вздохнула: «Тогда банк начнёт процедуру взыскания. Мы обратимся в суд, получим исполнительный лист, дом будет продан с торгов. Вырученные средства пойдут на погашение долга. Если останется остаток — спишется. Если не хватит — остаток долга останется за вами».
Я вышел из банка как в тумане. Двести тысяч. Где мне их взять? Я позвонил Лене, рассказал. Она выслушала и сказала холодно: «У нас таких денег нет. Всё, что было отложено, ушло на Анину учёбу и на твой адвокатский гонорар. Можешь попросить у кого-нибудь в долг». Я подумал. У кого? Друзья? Знакомые? Кто даст мне двести тысяч просто так? Я не олигарх, я менеджер среднего звена на заводе. Мы с Леной живём от зарплаты до зарплаты. Машина в кредите, квартира тоже когда-то была в ипотеке, но мы её выплатили. Сбережений — ноль.
Тогда я решил попробовать последнее. Позвонил Ольге. Она взяла трубку после пятого гудка. «Да, Витя?» Голос усталый. Я сглотнул гордость и сказал: «Оль, помоги. Пожалуйста. Мне нужно двести тысяч, чтобы банк согласился на реструктуризацию. Если не внесу — дом заберут, а долг всё равно останется. Ты же понимаешь, я один не справлюсь». Она молчала. Потом тихо спросила: «А ты когда-нибудь задумывался, справлялась ли я одна? Когда сидела с мамой, которая не могла встать с постели? Когда меняла ей памперсы, кормила с ложки, слушала, как она плачет по ночам, зовёт отца? Ты тогда не помогал. Ты был занят. А теперь просишь?» Я почувствовал, как внутри всё сжимается. «Оль, я понимаю, что был плохим братом. Но мы же одна кровь. Неужели ты хочешь, чтобы я пошёл ко дну?» Она усмехнулась горько: «Витя, я ничего не хочу. Я просто устала. Устала от того, что ты всегда брал, но никогда не отдавал. Родители любили тебя. Мама до последнего верила, что ты приедешь, посидишь с ней. Но ты не приехал. Ты пришёл на похороны, постоял у гроба десять минут и уехал. А потом подал в суд на меня. За дом. Который я заслужила двадцатью годами жизни. И теперь ты хочешь, чтобы я тебе помогла? Извини, Витя. Но нет». Она повесила трубку.
Я стоял посреди улицы, телефон в руке, и понимал: я один. Совсем один. И спасать меня некому.
Следующие недели прошли в попытках найти выход. Я пытался взять кредит в другом банке, но мне отказали — слишком большая кредитная нагрузка. Я пытался продать машину, но за неё давали всего триста тысяч, а долг по автокредиту был четыреста. Невыгодно. Я даже пытался найти покупателя на дом, несмотря на обременение. Нашёл одного дельца, который предложил сто тысяч за переуступку. Сто! За дом, который стоит четыре миллиона! Я послал его.
Лена перестала со мной разговаривать. Она готовила, убирала, ходила на работу — она работала в библиотеке, зарплата копеечная. Но дома молчала. Аня тоже отдалилась. Она устроилась на подработку в кафе, официанткой. Вечером приходила усталая, молча ела и уходила в комнату. Однажды я попытался поговорить с ней. «Анют, прости. Я не хотел так». Она посмотрела на меня, и в глазах было непонимание. «Пап, а ты вообще хотел? Я имею в виду — думал ли ты о нас, когда затевал этот суд? Или только о себе?» Я не ответил. Потому что ответ был очевиден.
Прошло два месяца. Банк прислал уведомление: если в течение месяца не будет погашена задолженность, начнётся процедура взыскания. Я сидел дома, в пустой квартире — Лена с Аней уехали к её матери на выходные, не позвали меня — и читал это письмо. Холодные, официальные слова. «Уведомляем... обязаны... в противном случае...» Я понимал: всё кончено. Дом заберут. Продадут за три миллиона, если повезёт. Остальное повесят на меня. Я буду должен три миллиона. Три миллиона, которые мне не выплатить никогда. Банкротство — единственный выход. Но тогда мы потеряем квартиру. Семья развалится. Лена не простит. Аня не простит.
Я открыл бутылку водки, налил стакан. Выпил. Потом ещё один. Хотел напиться до беспамятства, забыться. Но память не отпускала. Я видел лицо Ольги на суде — бледное, с красными глазами. Видел, как она молча собирала вещи из дома. Видел мать, как она лежала в постели и спрашивала: «Витя приедет?» А я не приезжал. Видел отца, как он чинил крышу, а я играл в футбол во дворе, не помогал. Видел себя — жадного, самоуверенного, слепого. Я отсудил дом, потому что считал, что мне должны. Но никто мне не должен. Я сам должен. И теперь плачу.
ЧАСТЬ 4
Через неделю после получения письма из банка мне позвонили с незнакомого номера. Мужской голос, строгий: «Виктор Сергеевич? Это судебные приставы, отдел исполнительного производства. По вашему делу открыто производство № ... в отношении задолженности перед ПАО "Росбанк". Прошу вас явиться в наш отдел для составления акта описи имущества». Я похолодел. Уже началось. «Какое имущество?» — спросил я глупо. Пристав вздохнул: «То, которое может быть взыскано в счёт погашения долга. Недвижимость, транспорт, ценности. Явитесь в течение трёх дней, иначе будем описывать без вас». Он дал адрес и повесил трубку.
Я приехал в серое здание на окраине города, поднялся на второй этаж. Приставов было много, народу ещё больше — в коридоре сидели люди, похожие на меня: уставшие, потерянные, должники. Я дождался своей очереди, вошёл в кабинет. За столом сидел мужчина лет пятидесяти, с лысиной и безразличным лицом. «Документы», — коротко бросил он. Я протянул паспорт. Он пробил меня по базе, кивнул. «Так, дом в Краснолесске, машина "Форд Фокус" 2015 года, квартира по улице Ленина. Всё это подлежит аресту». Я вскочил: «Квартира? Но мы там живём! Жена, дочь!» Пристав посмотрел на меня без эмоций: «Закон разрешает изъять имущество, кроме единственного жилья, если оно не превышает определённую площадь. Ваша квартира — сколько там? Семьдесят квадратов? На троих это допустимо. Но если не погасите долг, может дойти и до неё. Пока арестуем дом и машину». Я сел обратно, руки тряслись. «Я не могу без машины, мне на работу ездить». Пристав пожал плечами: «Продадите машину сами — быстрее будет. Или мы продадим на торгах. Выбирайте».
Вечером я вернулся домой. Лена уже знала — я позвонил ей сразу после приставов. Она встретила меня на кухне, лицо каменное. «Значит, квартиру тоже заберут?» Я покачал головой: «Пока нет. Но машину точно». Она села за стол, уставилась в окно. «Витя, — сказала она тихо, — я так больше не могу. Ты разрушил нашу жизнь. Я думала, что мы переживём это вместе, но я вижу: ты не меняешься. Ты всё ещё считаешь, что прав. Что Ольга виновата. Но это не так. Это ты виноват. И я не хочу больше рядом с тобой». Я почувствовал, как внутри всё обрывается. «Лен, ты о чём?» Она посмотрела на меня, и в глазах была пустота. «Я хочу развестись. Я заберу Аню, мы уедем к моей матери. Ты останешься здесь, с квартирой. Выплатишь свой долг сам. Я больше не буду тонуть вместе с тобой».
Я пытался что-то сказать, но слова не шли. Аня вышла из комнаты, чемодан в руках. Она даже не посмотрела на меня. Лена встала, взяла свою сумку. Они ушли. Дверь закрылась тихо. Я остался один в пустой квартире. Тишина была оглушительной.
На следующий день я не пошёл на работу. Позвонил, сказал, что болею. Начальник недовольно буркнул что-то про дедлайны и повесил трубку. Мне было всё равно. Я сидел дома, смотрел в стену. Телефон молчал. Лена не писала, не звонила. Аня тоже. Они вычеркнули меня из жизни. Также легко, как я когда-то вычеркнул родителей — не приезжал, не звонил, был занят.
Вечером я достал коробку со старыми фотографиями. Зачем — не знаю. Просто хотел вспомнить, как всё было раньше. Вот мы с Олькой, дети, стоим у калитки того самого дома. Я в шортах, она в сарафане. Оба улыбаемся. Вот отец с удочкой, мы на рыбалке. Вот мать на кухне, печёт пироги. Вот выпускной Ольки, она в белом платье, счастливая. Вот моя свадьба, Лена в фате, я молодой, уверенный. Аня младенцем на руках у Лены. Всё это было. Было и прошло. Я держал в руках эту жизнь, эту семью, и выронил. Разбил.
Ночью мне приснился отец. Он стоял у дома, смотрел на меня. Лицо серьёзное, грустное. «Витя, — сказал он, — зачем ты это сделал?» Я хотел ответить, но не мог. Проснулся в холодном поту, в три часа ночи. Больше не спал.
Утром я поехал в тот самый дом. В Краснолесск, где всё началось. Дом стоял тихий, закрытый. Я открыл дверь, вошёл. Пусто. Мебель осталась, но дух ушёл. Я прошёлся по комнатам, вспоминал. Вот здесь была моя комната. Вот здесь Ольга делала уроки. Вот здесь мать кормила меня завтраком перед школой. Вот здесь отец читал газету по вечерам. Всё это было живое, тёплое. А теперь пустое и холодное. Как моя жизнь.
Я сел на старый диван в гостиной, закрыл глаза. Думал: может, просто остаться здесь? Закрыться от всего мира, жить в этом доме, пока банк не заберёт его? Но что толку? Долг никуда не денется. Приставы придут, выгонят, продадут дом с молотка. Я останусь с долгом в три миллиона и без семьи. Без жены, без дочери, без сестры. Один.
Я достал телефон, нашёл номер Ольги. Набрал. Гудки. Она не брала. Я написал сообщение: «Оль, прости. Пожалуйста. Я был неправ. Во всём». Отправил. Ответа не было.
Вечером я уехал обратно в город. Квартира встретила пустотой. Лена забрала свои вещи, Анины тоже. Остались только мои. Я лёг на кровать, смотрел в потолок. Телефон завибрировал. Сообщение от Лены: «Витя, документы на развод я подала. Не звони мне. Не пиши. Всё кончено». Я прочитал и положил телефон на тумбочку. Всё кончено. Да. Моя жизнь кончилась в тот момент, когда я подписал мировое соглашение, не читая. Когда решил, что мне всё должны. Когда забыл, что такое семья, благодарность, человечность.
Я закрыл глаза и подумал: как же я докатился до этого?
ЧАСТЬ 5
Прошла неделя. Я ходил на работу механически — приходил, сидел за компьютером, делал отчёты, уходил. Коллеги перестали здороваться. Наверное, видели, что со мной что-то не так. Начальник вызвал меня к себе в конце недели. Сел напротив, сложил руки на столе. «Виктор, — начал он без прелюдий, — что с тобой происходит? Ты пропускаешь совещания, не отвечаешь на письма, срываешь сроки. Если у тебя проблемы — скажи. Если не можешь работать — уходи в отпуск. Но так больше нельзя». Я посмотрел на него и вдруг понял, что мне всё равно. Работа, должность, зарплата — всё это потеряло смысл. Долг в шесть миллионов не закрыть зарплатой менеджера. «Я понял, — сказал я тихо. — Возьму отпуск». Начальник кивнул, явно облегчённо. «Хорошо. Две недели. Отдохни, приведи себя в порядок». Я вышел из кабинета и подумал: отдохнуть. Как будто это возможно.
Домой я не хотел. Там пусто, холодно, нечего делать. Я поехал в тот самый дом. В Краснолесск. Почему — не знаю. Просто тянуло туда. Может, хотел найти ответы в стенах, которые помнили меня ребёнком. Я открыл дверь, вошёл. В доме было тихо. Солнце пробивалось через старые занавески, пыль висела в воздухе. Я сел за стол на кухне, где когда-то вся семья собиралась на ужин. Отец во главе стола, мать справа, Ольга напротив меня, я — слева. Мать разливала суп, отец рассказывал про работу, Ольга жаловалась на учителей, я болтал ногами под столом. Это было давно. Очень давно.
Я открыл холодильник — пусто. Электричество отключили, наверное, за неуплату. Воды нет. Дом превратился в ракушку. Красивую снаружи, но мёртвую внутри. Как я.
Я поднялся на второй этаж, в свою старую комнату. Там стояла кровать, старый шкаф, письменный стол. На стене висел плакат «Спартака» — я болел за них в детстве. Сел на кровать, она скрипнула. Я лёг, посмотрел в потолок. На потолке были трещины. Отец обещал заделать, но не успел. Умер. Мать обещала позвать мастера, но тоже не успела. Умерла. А я даже не подумал, что этот дом требует заботы. Я думал только о деньгах.
Телефон завибрировал. Сообщение от приставов: «Виктор Сергеевич, уведомляем, что ваш автомобиль "Форд Фокус" будет выставлен на торги 15 ноября. Торги пройдут в электронном формате. Начальная цена — 250 000 рублей. Явка не требуется». Я прочитал и усмехнулся. Машину продадут за четверть миллиона. Долг уменьшится на эту сумму. Останется пять миллионов девятьсот пятьдесят тысяч. Смешно.
Я встал, пошёл бродить по дому. Заглянул в комнату Ольги. Там было аккуратно — она забрала свои вещи, но оставила порядок. На тумбочке лежала старая фотография: мы с ней, подростки, обнимаемся. Я взял фото, посмотрел. Олька улыбалась. Я улыбался. Мы были близкими тогда. Когда это кончилось? Когда я стал считать её врагом? Когда решил, что она украла у меня дом? Или раньше — когда уехал в город и забыл про семью?
Я спустился вниз, сел на веранде. Вечерело. Солнце садилось за деревьями, окрашивая небо в оранжевый. Красиво. Раньше я любил сидеть здесь, смотреть на закат. Отец говорил: «Витя, запоминай эти моменты. Они не вернутся». Я не слушал. А теперь вот сижу, один, и понимаю: он был прав.
Ночь я провёл в доме. Лёг на диван в гостиной, укрылся старым пледом. Холодно. Отопления нет, батареи ледяные. Но уходить не хотелось. Дом был единственным местом, где я чувствовал себя... не знаю... не так одиноко. Странно, правда? Дом, который меня разорил, стал единственным утешением.
Утром меня разбудил стук в дверь. Я вскочил, сердце забилось. Кто это? Приставы? Банк? Я подошёл к двери, открыл. На пороге стояла Ольга. Она была в куртке, волосы растрёпаны, лицо усталое. Мы смотрели друг на друга молча. Потом она сказала: «Можно войти?»
Я кивнул, отступил. Ольга вошла, огляделась. «Холодно здесь, — заметила она. — Отопление отключили?» Я кивнул. Она вздохнула, села на диван. Я сел напротив, на стул. Молчание. Наконец она спросила: «Зачем ты здесь?» Я пожал плечами: «Не знаю. Просто... не хотел быть дома. В квартире. Там пусто». Ольга кивнула: «Лена ушла?» Я подтвердил: «Подала на развод». Она ничего не сказала, но я видел в её глазах что-то вроде сочувствия. Или жалости. Не знаю.
«Витя, — начала она тихо, — я получила твоё сообщение. Прости, долго не отвечала. Думала, что сказать. Я злилась на тебя. Очень. Ты разрушил последнее, что связывало нас — память о родителях. Ты превратил их дом в поле боя. Но потом я подумала: а что толку злиться? Ты наказал сам себя. Сильнее, чем я могла бы». Я посмотрел на неё, и вдруг слова полились сами: «Оль, я был идиотом. Я думал, что мне должны. Что я имею право на этот дом, потому что я сын. Но я не понимал, что право нужно заслужить. Ты заслужила. Ты была рядом, когда родителям было плохо. Я — нет. Я просто брал. Всегда брал. А отдавать не умел. И теперь плачу за это». Ольга слушала, лицо неподвижное. Потом она сказала: «Витя, я не хочу твоих извинений. Поздно. Но я хочу, чтобы ты понял одно: семья — это не деньги, не дома, не имущество. Семья — это когда ты готов отдать, не считая. Когда ты рядом, просто потому что нужен. Ты этого не понял. И потерял всех».
Я кивнул. Она встала, пошла к двери. Я окликнул её: «Оль, а что теперь будет? С домом?» Она обернулась: «Банк заберёт его. Продадут. Деньги пойдут на долг. Останется, наверное, ещё пара миллионов долга. Ты будешь выплачивать всю жизнь. Или объявишь себя банкротом. Это твой выбор». Я спросил тихо: «А ты? Ты не жалеешь, что отдала мне дом?» Ольга усмехнулась: «Я не отдавала. Ты отсудил. Но нет, не жалею. Этот дом стал моей тюрьмой. Я сидела в нём двадцать лет, жертвуя жизнью. Теперь я свободна. А ты в ней теперь. Справедливо, как ты говорил». Она ушла. Дверь закрылась тихо.
Я остался один. Сидел на диване, смотрел в окно. За окном шёл дождь. Холодный, осенний. Дом скрипел под ветром. Я подумал: да, Ольга права. Я в тюрьме. И ключа нет.
ЧАСТЬ 6
Торги прошли быстро. Машину купили за двести сорок тысяч — даже меньше, чем планировали. Приставы прислали уведомление: деньги переведены банку, долг уменьшился до пяти миллионов девятисот шестидесяти тысяч. Я прочитал это сообщение, сидя в доме, и рассмеялся. Истерично, зло. Пять девятьсот шестьдесят. Как будто это что-то меняет.
Без машины стало сложнее. До работы приходилось добираться на автобусах — полтора часа в одну сторону. Но я всё равно взял отпуск, так что это не имело значения. Дни проходили одинаково: я приезжал в дом, сидел там, бродил по комнатам, думал. О чём? Обо всём. О том, как докатился до этого. О том, что потерял. О том, можно ли было избежать катастрофы.
Однажды утром мне позвонила Лена. Первый раз за две недели. Я чуть не уронил телефон от неожиданности. «Алло?» — голос дрожал. Лена была холодна: «Витя, мне нужно забрать остальные вещи. Я приеду завтра в три часа дня. Будь дома». Я попытался что-то сказать, но она уже повесила трубку.
Я приехал в квартиру к трём. Лена пришла с Аней. Они были чужими — так мне показалось. Лена не смотрела на меня, Аня тоже. Они молча прошли в комнату, начали собирать коробки. Я стоял в коридоре, не знал, что делать. Наконец решился: «Лен, можно поговорить?» Она вышла, закрыла дверь в комнату, чтобы Аня не слышала. Посмотрела на меня устало. «О чём?» Я сглотнул: «Может, мы попробуем ещё раз? Я исправлюсь. Найду выход из этой ситуации. Только не уходи». Лена покачала головой: «Витя, ты не понимаешь. Дело не в деньгах. Не в долге. Дело в том, что ты разрушил то, во что я верила. Я думала, что ты порядочный человек. Что семья для тебя важна. Но ты показал, что важнее всего — деньги. Ты пошёл против сестры, против памяти родителей, ради дома, который тебе даже не нужен был. Ты просто хотел урвать своё. И я не могу жить с таким человеком. Прости».
Она вернулась в комнату, через полчаса они ушли. Аня не попрощалась. Просто вышла, не оглянувшись. Я остался один в пустой квартире. В ней эхом отдавались мои шаги. Я сел на пол в коридоре, прислонился к стене. Тишина. Полная, абсолютная тишина. Вот оно, дно. Я достиг его.
Через неделю банк прислал извещение: дом будет выставлен на торги. Начальная цена — три миллиона восемьсот тысяч рублей. Если никто не купит, цену снизят на двадцать процентов через месяц. Я знал, что дом купят. Центр города, участок, старое, но крепкое строение. Найдётся покупатель.
Я приехал в Краснолесск в последний раз. Хотел попрощаться. С домом, с детством, с прошлым. Открыл дверь, вошёл. Прошёлся по комнатам медленно, запоминая каждую деталь. Вот царапина на стене в коридоре — я упал с велосипеда, голова разбилась, кровь была, мать плакала. Вот ожог на полу в кухне — Ольга уронила сковородку, масло разлилось. Вот трещина на окне — отец случайно ударил молотком. Всё это было частью истории. Нашей семейной истории. И я разрушил её.
Я сел на крыльце, смотрел на участок. Старые яблони, теплица с разбитыми стёклами, грядки, заросшие сорняками. Родители так любили этот сад. Мать каждую весну сажала цветы, отец подрезал деревья. Ольга помогала. Я — нет. Я был занят. Всегда занят.
Телефон завибрировал. Сообщение от начальника: «Виктор, отпуск закончился. Жду тебя на работе в понедельник. Если не выйдешь — увольнение». Я перечитал несколько раз. Увольнение. Ну и пусть. Какая разница? Я и так банкрот. Работа, зарплата, карьера — всё это иллюзии. Долг в шесть миллионов не погасить зарплатой.
Я остался в доме до вечера. Когда стемнело, вышел, закрыл дверь на ключ. Ключ положил под коврик — пусть новый хозяин найдёт. Сел в автобус, уехал в город. Больше не оглядывался.
Дома я открыл ноутбук, нашёл сайт по банкротству физических лиц. Прочитал условия. Процедура занимает полгода, нужен адвокат, документы, суд. Всё имущество описывается, продаётся, деньги идут кредиторам. Квартира — единственное жильё — остаётся. Остаток долга списывается, но на три года ты не можешь брать кредиты, открывать ИП, занимать руководящие должности. Фактически, три года ты изгой.
Я подумал: изгой. Да я уже им стал. Семья ушла, сестра отвернулась, друзей нет. Работу, похоже, тоже потеряю. Банкротство — логичный финал.
Я записался на консультацию к юристу. Через три дня пришёл в офис — небольшая контора в спальном районе, два кабинета, усталая секретарша. Юрист — женщина лет сорока, в очках — выслушала мою историю, кивала. «Ситуация стандартная, — сказала она. — Таких сейчас много. Банкротство поможет избавиться от долга, но подумайте: вы потеряете всё, что имеете. Машина уже продана, дом продадут. Квартира останется, но если на ней есть обременения — могут забрать и её. У вас ипотека?» Я покачал головой: «Нет, выплатили». Она кивнула: «Тогда квартира останется. Мой гонорар — сто тысяч рублей. Можете платить частями». Сто тысяч. У меня их нет. Но я кивнул: «Хорошо. Начнём».
Вечером я сидел дома, смотрел в окно. За окном шёл снег. Первый в этом году. Белый, чистый. Я подумал: как было бы хорошо, если бы можно было начать всё сначала. Вернуться на двадцать лет назад, когда родители были живы, Ольга дружила со мной, я ещё не был жадным уродом. Но время не вернуть. Прошлое не изменить. Остаётся только жить с тем, что наделал.
Я достал телефон, открыл контакты. Нашёл Ольгу. Набрал сообщение: «Оль, я объявлю себя банкротом. Дом заберут, долг спишут. Ты будешь довольна?» Отправил.
Ответ пришёл через час. Короткий: «Витя, я никогда не хотела, чтобы ты страдал. Я просто хотела, чтобы ты понял. Понял, что значит терять. Что значит быть одному. Теперь ты знаешь. Может, это сделает тебя лучше. Или нет. Это твой выбор».
Я перечитал несколько раз. «Может, это сделает тебя лучше». Лучше. Я даже не знал, что это значит. Как стать лучше, когда ты на дне? Когда ты потерял всех, кого любил? Когда ты сам себя ненавидишь?
На следующий день я не пошёл на работу. Позвонил начальнику, сказал: «Увольняйте. Я не вернусь». Он не стал спорить. Просто сказал: «Приезжай за документами в конце недели». Всё. Десять лет работы закончились одним звонком.
Я сидел дома, листал старые фотографии на телефоне. Вот Лена на нашей свадьбе — молодая, красивая, счастливая. Вот Аня на выпускном в школе — в платье, с букетом, улыбается. Вот мы втроём на море, пять лет назад — загорелые, довольные, семья. А вот последнее фото: Аня на первом курсе, сентябрь прошлого года. Она обнимает Лену, обе смеются. Меня на фото нет. Я делал снимок. Всегда был за кадром. Может, в этом и проблема? Я всегда был в стороне. Наблюдателем, а не участником.
Вечером я поехал к матери Лены. Она жила в соседнем районе, в старой хрущёвке. Я поднялся на третий этаж, позвонил в дверь. Открыла Анна Петровна — тёща, женщина строгая, никогда меня особо не любившая. Она посмотрела на меня без тепла: «Чего тебе?» Я попросил: «Анна Петровна, можно мне увидеть Лену? Или Аню? Я хочу поговорить». Она покачала головой: «Они не хотят тебя видеть. Лена сказала: если придёшь — не открывать». Я стоял на пороге, чувствовал себя нищим. «Передайте, пожалуйста, что я извиняюсь. За всё». Анна Петровна вздохнула: «Виктор, извинениями дело не поправишь. Ты разрушил семью. Лена плачет по ночам. Аня винит тебя. Ты хотел дом — получи. Только зачем он тебе теперь?» Она закрыла дверь.
Я спустился вниз, сел на скамейку у подъезда. Сидел, смотрел на окна. На третьем этаже горел свет. Там были они. Моя семья. Бывшая семья. Я потерял их. Безвозвратно.
Ночью я вернулся домой, лёг в кровать. Не спал. Думал. О том, что дальше. Банкротство пройдёт, долг спишут, но что потом? Жить одному в пустой квартире? Работать где-нибудь грузчиком, потому что нормальную работу с судимостью по банкротству не найти? Стареть в одиночестве? Умереть, и никто не придёт на похороны?
Я встал, подошёл к окну. За окном город — огни, дома, люди. Миллион жизней. У каждого своя история. У кого-то счастливая, у кого-то нет. Моя закончилась. Точнее, я её закончил сам.
Телефон завибрировал. Сообщение от юриста: «Виктор Сергеевич, подготовьте документы: паспорт, ИНН, СНИЛС, справки о доходах, выписки по счетам, кредитные договоры. Нужно всё, что касается имущества и долгов. Подать заявление в суд планируем через две недели». Я прочитал и подумал: две недели. Потом суд, процедуры, распродажа. Потом свобода. Странная свобода — без денег, без семьи, без будущего. Но свобода.
Я написал в ответ: «Хорошо. Подготовлю». Отправил. Потом открыл контакт Ольги. Набрал: «Оль, я хочу встретиться. В последний раз. Перед тем, как всё закончится. Можно?» Отправил. Ждал. Час. Два. Ответа не было.
Под утро я задремал. Снова приснился отец. Он сидел на веранде дома, курил — хотя бросил за год до смерти. Я подошёл, сел рядом. Он посмотрел на меня, сказал: «Витя, ты знаешь, в чём твоя ошибка? Ты думал, что жизнь — это арифметика. Взял столько-то, отдал столько-то, в итоге плюс или минус. Но жизнь — не арифметика. Жизнь — это люди. Когда теряешь людей — теряешь всё. Помни это». Я хотел ответить, но проснулся.
Утром пришло сообщение от Ольги: «Встретимся. В доме. Завтра в три дня. Приезжай».
ЧАСТЬ 7
Я приехал в Краснолесск ровно в три. Автобус опоздал на двадцать минут, я нервничал, боялся, что Ольга не дождётся, уедет. Но когда подошёл к дому, увидел её машину у калитки — старую «Ладу», которую она купила года три назад на последние сбережения. Ольга стояла на веранде, курила. Она бросила курить десять лет назад, но сейчас держала сигарету неумело, затягивалась редко. Увидела меня, кивнула: «Привет». Я поздоровался, поднялся на крыльцо. Мы молчали. Наконец она затушила сигарету, спросила: «Пойдём внутрь?»
Мы вошли в дом. Ольга села на диван, я — на стул. Она смотрела на меня внимательно, изучающе. Потом сказала: «Ты похудел. И постарел. Я тебя почти не узнала». Я попытался улыбнуться: «Последние месяцы были тяжёлыми». Она кивнула: «Представляю. Витя, зачем ты хотел встретиться?» Я собрался с мыслями, начал: «Оль, я хотел сказать... Прости. Я знаю, что уже говорил. Но хочу, чтобы ты услышала по-настоящему. Я был мерзавцем. Я думал только о себе. Я предал память родителей, предал тебя, предал семью. Я заслужил всё, что со мной случилось. Банкротство, развод, одиночество. Я это заслужил. И я не жду, что ты простишь. Просто хочу, чтобы ты знала: я понял. Понял, как ошибался. Понял, что потерял. И жалею. Очень».
Ольга слушала, лицо неподвижное. Когда я замолчал, она вздохнула. «Витя, ты знаешь, что самое странное? Я не злюсь на тебя. Уже нет. Первые недели после суда я ненавидела. Думала: как он мог? Как можно быть таким? Но потом злость прошла. Осталась только усталость. И жалость. Жалость к тебе. Потому что ты сам себя наказал сильнее, чем мог бы кто-то другой». Она помолчала, потом продолжила: «Витя, родители любили тебя. Несмотря ни на что. Мама до последнего дня спрашивала: "Где Витя? Он приедет?" Я говорила: "Приедет, мам, скоро". Но ты не приезжал. И она умерла, так и не дождавшись. Понимаешь? Она умерла с мыслью, что сын её забыл». Я почувствовал, как горло сжимается. Слёзы подступили, но я сдержался. «Я не забывал. Я просто... не понимал, что время уходит. Что они не вечны». Ольга кивнула: «Никто не вечен. И то, что ты сейчас понял это — хорошо. Но поздно. Слишком поздно».
Мы сидели молча. Я смотрел на неё и вдруг спросил: «Оль, а ты? Ты счастлива? После всего?» Она усмехнулась: «Счастлива... Не знаю. Я свободна. Впервые за двадцать лет. Я переехала в областной центр, сняла квартиру, устроилась на работу — продавцом в книжный магазин. Зарплата маленькая, но мне хватает. Я хожу в театр, встречаюсь с подругами, которых забросила, когда сидела с родителями. Я живу. Просто живу. И это... не счастье, наверное. Но покой. А покой — тоже много». Я кивнул. «Значит, ты не жалеешь?» Она посмотрела на меня: «О чём? О том, что отдала тебе дом? Нет. Этот дом был моей клеткой. Я отсидела в нём срок. Теперь я на свободе. А ты в клетке. Ирония судьбы».
Я попытался что-то сказать, но она остановила меня жестом. «Витя, слушай. Я не хочу, чтобы ты думал, что я мстила. Я не подставляла тебе ловушку специально. Я просто позволила тебе взять то, что ты хотел. Дом с долгом. Ты сам выбрал. Ты сам не прочитал договор. Ты сам решил, что умнее всех. И теперь расплачиваешься. Это не месть. Это справедливость. Та самая справедливость, которую ты так любил поминать». Я кивнул: «Понимаю». Она встала, подошла к окну, посмотрела на двор. «Дом скоро продадут. Купят, наверное, за три миллиона. Банк получит свои деньги. Ты объявишь себя банкротом, остаток долга спишут. И всё. История закончится. Дом перейдёт к чужим людям. Они не будут знать, что здесь жила наша семья. Что здесь умирали родители. Что здесь мы с тобой выросли. Для них это просто дом. Старый, требующий ремонта. И они его отремонтируют, перекрасят, сделают своим. И от нашей истории ничего не останется».
Я слушал, и внутри всё болело. Она была права. Дом станет чужим. Наша семейная история сотрётся. Как будто её и не было. «Оль, — сказал я тихо, — а если бы я тогда, после суда, не подписал договор? Если бы прочитал, увидел про долг? Мы бы смогли помириться?» Она обернулась, посмотрела на меня. «Витя, дело не в договоре. Дело в том, что ты вообще затеял суд. Ты пошёл против меня, против родительской воли. Ты доказал, что деньги важнее семьи. Договор — это просто финал. Итог твоего выбора. Даже если бы ты его не подписал, мы бы не помирились. Потому что ты показал, кто ты есть. И я увидела».
Я хотел спорить, но не мог. Она была права. Я показал. И она увидела. Я встал, подошёл к ней. «Оль, последний вопрос. Ты думаешь, я могу измениться? Стать... другим?» Она задумалась. «Не знаю, Витя. Люди меняются редко. Обычно мы остаёмся собой. Но иногда боль заставляет меняться. Ты сейчас в боли. Может, это научит тебя. А может, ты просто станешь озлоблённым. Увидим».
Мы вышли из дома. Ольга закрыла дверь на ключ. Она протянула мне ключ: «Держи. Это твой дом. Пока ещё твой. Делай с ним что хочешь». Я взял ключ, сжал в кулаке. Она села в машину, завела мотор. Опустила окно, сказала: «Витя, береги себя. И если когда-нибудь станешь лучше — напиши мне. Может, я отвечу». Она уехала. Я остался стоять у калитки, держа ключ. Последний ключ от дома, который разрушил мою жизнь.
Я вошёл в дом в последний раз. Прошёлся по комнатам. Попрощался. С отцовским кабинетом. С кухней, где мать готовила. С гостиной, где мы смотрели телевизор всей семьей. С верандой, где я сидел, глядя на закат. Попрощался со всем. Потом вышел, закрыл дверь. Ключ положил на крыльцо, под коврик. Пусть лежит. Больше он мне не нужен.
Я уехал. Автобус вёз меня в город, а я смотрел в окно и думал: вот и конец. Конец истории моей семьи. Конец дома. Конец меня. Старого меня. Того, кто был жадным, слепым, глупым. Может, теперь начнётся что-то новое? Или нет. Я не знал. Просто ехал, смотрел в окно, и на душе было пусто.
ЧАСТЬ 8 (ФИНАЛ)
Процедура банкротства заняла шесть месяцев. Суды, адвокаты, описи, экспертизы. Дом продали на торгах за три миллиона триста тысяч — купил местный бизнесмен, планировал сделать там гостевой дом. Деньги ушли банку. Остаток долга — два миллиона девятьсот тысяч — был списан по решению суда. Я был признан банкротом. Свободным от долгов, но банкротом.
Квартира осталась. Пустая, холодная, но моя. Работу я так и не нашёл — с судимостью по банкротству никто не брал на приличную должность. Устроился грузчиком на склад. Зарплата двадцать пять тысяч, смены по двенадцать часов, спина болела каждый вечер. Но я работал. Молча, упорно. Возвращался домой, ел что попало, ложился спать. Утром снова на склад. Так прошло полгода.
Лена оформила развод. Я не возражал, подписал все бумаги. Алименты на Аню платил исправно — пять тысяч в месяц, сколько мог. Лена ни разу не написала, не позвонила. Аня тоже. Я понимал: для них я умер. И, может, так лучше.
Однажды вечером, через год после всех событий, я сидел дома, смотрел телевизор. Шла какая-то передача про семейные ценности. Говорили, что семья — это главное, что без семьи человек пустой. Я выключил телевизор. Встал, подошёл к окну. За окном весна — снег таял, текли ручьи, пахло обновлением. Я вдруг подумал: а что, если попробовать? Попробовать стать лучше. Не для кого-то. Для себя.
Я достал телефон, открыл контакт Ольги. Мы не переписывались весь год. Я набрал сообщение: «Оль, привет. Прошёл год. Я работаю грузчиком. Живу один. Не пью, не жалуюсь. Просто работаю и думаю. Думаю о том, что ты говорила. О том, что люди редко меняются. Но я хочу попробовать. Хочу стать тем, кем должен был быть. Братом. Сыном. Человеком. Не знаю, получится ли. Но попробую. Если ты когда-нибудь захочешь увидеться — напиши. Я буду ждать».
Отправил. Ответа не ждал. Но через два дня пришло сообщение: «Витя. Я рада, что ты пытаешься. Это важно. Может, когда-нибудь встретимся. Но не сейчас. Мне нужно время. Тебе тоже. Держись». Я прочитал и улыбнулся. Первый раз за год. Не сейчас, но когда-нибудь. Значит, есть надежда.
Я начал ходить к психологу. Бесплатному, в районном центре помощи. Женщина лет пятидесяти, добрая, терпеливая. Она слушала мою историю неделю за неделей и говорила: «Виктор, ваша проблема в том, что вы жили для себя. Эгоизм — это нормально, но в меру. Вы переступили черту. Теперь ваша задача — научиться отдавать. Не ради выгоды. Просто так». Я не понимал сначала. Отдавать просто так? Зачем? Но потом начал пробовать.
Я стал волонтёром в доме престарелых — два раза в неделю, по вечерам. Приходил, разговаривал со стариками, читал им книги, помогал убираться. Платили за это ничего, но мне не нужны были деньги. Мне нужно было чувствовать, что я кому-то нужен. Что я не просто существую, а делаю что-то важное. Старики были благодарны. Одна бабушка, Вера Ивановна, однажды сказала: «Витя, ты хороший мальчик. Жаль, что мой сын не такой. Он забыл про меня. Вообще не звонит». Я слушал и думал: я был таким же. Я забыл про родителей. Но теперь я пытаюсь исправить. Хотя бы для чужих стариков.
Прошло ещё полгода. Я устроился на новую работу — помощником в строительной бригаде. Платили больше, тридцать пять тысяч. Я откладывал деньги. Зачем — не знал. Просто откладывал. Может, на будущее. Какое-то туманное будущее, в которое я начал верить.
Однажды, в конце лета, мне написала Аня. Первый раз за два года. «Папа, привет. Это Аня. Я закончила институт. Мама сказала, что ты исправно платишь алименты. Спасибо. Я хочу встретиться. Поговорить. Можно?» Я перечитал сообщение десять раз. Потом ответил: «Аня, конечно. Когда и где?»
Мы встретились в кафе. Она пришла взрослая, серьёзная, в деловом костюме — устроилась на работу в издательство. Мы сели за столик, заказали кофе. Молчали. Наконец она начала: «Пап, я долго злилась на тебя. Очень. Я думала: как он мог разрушить нашу семью ради денег? Но потом я поговорила с мамой. Она сказала, что люди ошибаются. И что ты пытаешься исправиться. Это правда?» Я кивнул: «Правда. Я не знаю, получится ли. Но я пытаюсь». Она посмотрела на меня внимательно: «Пап, я не могу простить тебя за то, что ты сделал. Не сейчас. Но я могу попробовать понять. И, может быть, когда-нибудь простить. Если ты действительно изменишься».
Я почувствовал, как глаза наполняются слезами. Первый раз за много лет. «Аня, спасибо. Спасибо, что дала шанс». Она улыбнулась неуверенно: «Пап, мы можем иногда встречаться. Не часто. Раз в месяц, может. Просто поговорить. Ладно?» Я кивнул: «Ладно».
Мы встречались. Раз в месяц, потом два раза. Она рассказывала про работу, про планы, про жизнь. Я слушал, поддерживал, не лез с советами. Просто был рядом. Так, как должен был быть всегда.
Через год я написал Ольге снова. «Оль, я встречаюсь с Аней. Мы общаемся. Не так, как раньше, но общаемся. Я работаю, хожу к психологу, волонтёрю в доме престарелых. Я не стал святым. Но я стал лучше. Мне кажется. Может, встретимся?»
Ответ пришёл быстро: «Витя, давай. В субботу. В том кафе на центральной площади. В три дня».
Мы встретились. Ольга выглядела хорошо — спокойная, уверенная, даже помолодевшая. Мы сели, заказали чай. Она спросила: «Как ты?» Я рассказал. Про работу, про Аню, про волонтёрство. Она слушала, кивала. Потом сказала: «Витя, я рада. Правда. Ты изменился. Я вижу. В глазах. Раньше в них была жадность. Сейчас усталость. Но хорошая усталость. От работы, от жизни. От попыток быть лучше». Я улыбнулся: «Значит, есть надежда?» Она кивнула: «Есть. Мы не станем снова такими, как раньше. Слишком много воды утекло. Но мы можем быть... знакомыми. Добрыми знакомыми. Которые иногда встречаются, пьют чай, вспоминают хорошее. Ладно?» Я согласился: «Ладно».
Прошло ещё два года. Я переехал в новую квартиру — поменьше, но уютнее. Устроился прорабом на стройке — платили шестьдесят тысяч, хватало на жизнь и на то, чтобы откладывать. Аня вышла замуж, пригласила меня на свадьбу. Лена тоже была там, с новым мужем — спокойным, солидным мужчиной. Мы поздоровались вежливо, без злости. Она даже сказала: «Витя, я рада, что ты нашёл себя». Я ответил: «Спасибо. Я тоже рад».
Ольга начала звать меня в гости. Я приезжал, мы пили чай, разговаривали. Про жизнь, про работу, про погоду. Иногда вспоминали родителей. Она показывала фотографии, я смотрел и чувствовал тепло. Странное, щемящее тепло. Однажды она сказала: «Витя, ты знаешь, я простила тебя. Окончательно. Не потому, что ты заслужил. А потому, что устала носить обиду. Обида тяжёлая. Я её отпустила». Я посмотрел на неё и тихо сказал: «Спасибо, Оль. Это много значит для меня».
Я так и не стал богатым. Не купил новый дом. Не вернул семью. Но я нашёл что-то другое. Покой. Понимание. Смысл. Я понял, что жизнь — не про деньги, не про дома, не про имущество. Жизнь — про людей. Про то, как ты к ним относишься. Про то, что ты готов отдать, не требуя взамен.
Тот дом в Краснолесске — дом моего детства, дом моих родителей — давно принадлежит чужим людям. Они отремонтировали его, покрасили в бежевый цвет, поставили новый забор. Там живёт молодая семья с двумя детьми. Иногда, когда я проезжаю мимо, я смотрю на дом и думаю: хорошо, что они там счастливы. Хорошо, что дом живёт. Пусть не с нами, но живёт.
Я потерял дом. Потерял семью. Потерял годы жизни на жадность и глупость. Но я нашёл себя. Нашёл в себе человека, которым могу гордиться. Не идеального. Но честного. Пытающегося. Живого.
И это, как оказалось, дороже любого дома.
МОРАЛЬ:
Жадность и слепота разрушают то, что строилось годами. Семья, доверие, любовь — это не имущество, которое можно отсудить. Это дар, который нужно заслужить каждый день. Когда теряешь людей, теряешь всё. Но даже на дне есть выбор: остаться в яме или начать карабкаться наверх. Путь к прощению долог, и не всегда он заканчивается полным примирением. Но попытка измениться, стать лучше, делать добро — это уже свет в конце тоннеля. Это надежда. И иногда её достаточно, чтобы жить дальше.