Снег, начавшийся еще ночью, к полудню превратился в серую, унылую взвесь, которая не столько падала, сколько висела в воздухе, пачкая стекла и растворяясь на темном асфальте. Лидия смотрела из окна своей кухни на укутанный в дымку Екатеринбург. Высотка «Высоцкий» тонула в облаках, а серые громады панельных домов на противоположной стороне улицы казались размытыми акварельными пятнами. Ей было пятьдесят два, и последние двадцать из них она прожила с Михаилом в этой квартире, в гражданском, но от того не менее прочном, как ей казалось, браке.https://dzen.ru/a/aN1EX6Trf1MokW-J
Она отставила чашку с остывшим чаем и повернулась. Михаил сидел за столом, листая новостную ленту в телефоне. Его профиль, когда-то четкий и резкий, с годами смягчился, оброс усталостью.
– Миш, – начала она тихо, уже зная ответ, но не в силах удержаться. – Я тут читала… сейчас столько возможностей. Можно ведь усыновить. Не младенца, так постарше ребенка. Которому нужна семья.
Михаил не поднял глаз от экрана. Его большой палец продолжал методично смахивать вверх картинки чужой, яркой жизни.
– Лид, ну чё ты опять начинаешь? – его голос был ровным, безразличным, и от этого становилось только больнее. – Зачем нам ребёнок, у нас и так всё хорошо!
«Всё хорошо». Эта фраза стала мантрой, щитом, которым он закрывался от нее последние лет пятнадцать. Сначала это звучало убедительно: мы еще молодые, надо встать на ноги, купить квартиру побольше. Потом – давай поживем для себя, поездим по миру. Поездки ограничились Турцией и дачей под Полевским, а жизнь «для себя» превратилась в тихие вечера перед телевизором.
– У кого, у нас? – спросила она, и в голосе прозвенела нотка, которую она сама от себя не ожидала. – У тебя всё хорошо. У тебя есть работа, друзья, Валерий твой. А у меня что? Пустая комната, которую я мысленно двадцать лет обставляла как детскую.
Он наконец поднял на нее глаза. В них была досада. Не злость, не обида, а именно досада, как на внезапно начавшийся дождь или сломавшийся лифт.
– Лидия, прекрати. Нам обоим за пятьдесят. Какие дети? Ты сама-то подумай. Это бессонные ночи, нервы. Мы уже не в том возрасте. Я устаю на работе. Хочу приходить домой и отдыхать.
Он сказал это и снова уткнулся в телефон, ставя невидимую стену. А Лидия смотрела на его склоненную голову, на пробивающуюся седину на висках, и чувствовала, как внутри что-то, державшееся на тонкой ниточке надежды, с глухим стуком обрывается. Она молча вышла из кухни и прошла в ту самую пустую комнату. Здесь стоял ее мольберт. Ее единственное убежище. На холсте проступал яркий, залитый солнцем тосканский пейзаж – воспоминание из единственной их «настоящей» поездки в Европу, случившейся лет десять назад. Она взяла кисть, но пальцы не слушались. Вместо теплой охры и сочной зелени ей хотелось взять угольно-черный и перечеркнуть все это фальшивое солнце крест-накрест.
На следующий день в офисе было шумно. Их финансовый отдел на крупном машиностроительном заводе гудел, как улей. Молоденькая Анечка из планового отдела, круглолицая и всегда улыбчивая, принесла торт – объявляла о декрете. Ее обнимали, поздравляли, желали легких родов. Лидия, как старший экономист, подошла, сказала несколько теплых слов, отщипнула маленький кусочек «Наполеона» и вернулась на свое место.
Она смотрела на годовые отчеты, на столбцы цифр, на прогнозы и бюджеты, а видела только сияющее лицо Анечки. Ее работа была ее гордостью. Она умела видеть за цифрами реальные процессы, предсказывать риски, находить несостыковки в многомиллионных сметах. Ее аналитический ум ценили. «Лидия Петровна, у вас глаз-алмаз», – говорил начальник. И вот сейчас этот «глаз-алмаз» с болезненной ясностью видел огромную черную дыру в балансе ее собственной жизни. Дебет с кредитом не сходился катастрофически. Двадцать лет вложений – любви, заботы, терпения, компромиссов. А в графе «активы» – пустота.
Вечером она позвонила Инне. Они дружили еще с университета. Инна, в отличие от мечтательной Лидии, всегда была прагматиком. Дважды была замужем, вырастила дочь и теперь жила одна, абсолютно счастливая в своем одиночестве.
– Он опять за свое? «У нас всё хорошо»? – Инна угадала с первых же нот в голосе Лидии. Они сидели в маленькой кофейне на Малышева, за окном мелькали фары машин, размазывая по мокрому стеклу цветные полосы.
– Да. И знаешь, что самое страшное? Я почти перестала спорить. Просто киваю, как будто согласна. Будто и правда всё хорошо.
– Лидка, ты же экономист, – Инна решительно поставила свою чашку с капучино. – Ты же любишь всё считать. Вот и посчитай. Сколько лет ты инвестируешь в этот проект под названием «Семья с Михаилом»? И какой у тебя профит? Я не про деньги. Я про счастье. У тебя дивиденды есть? Или ты просто обслуживаешь чужие активы?
– Инн, ну он не чужой… Я его люблю.
– Любишь? Или привыкла? Это разные статьи бюджета, дорогая. Любовь – это когда оба вкладываются. А привычка – это когда один тащит, а второй позволяет себя тащить. Ты когда в последний раз чувствовала себя… ну, не знаю, желанной? Радостной рядом с ним?
Лидия молчала. Она вспоминала недавний день рождения. Михаил подарил ей сертификат в магазин косметики. Банальный, безликий, купленный впопыхах. А через неделю она видела, как он выбирал подарок сыну Валерия на совершеннолетие – дорогущий квадрокоптер. С таким азартом, с таким знанием дела… Он мог быть внимательным. Просто не с ней.
Слова Инны застряли в голове, как заноза. Вернувшись домой, Лидия впервые за много лет посмотрела на свою жизнь взглядом аудитора. И начала замечать детали. Мелкие несостыковки, которые раньше списывала на усталость или плохое настроение.
Вот Михаил говорит, что задержится на работе, «аврал с отгрузкой». А вечером от его рубашки пахнет не заводской пылью и офисным кофе, а чужими духами с ноткой корицы. Вот он с воодушевлением рассказывает, как они с Валерием ходили в баню, а на следующий день Валерий, встретив ее у подъезда, спрашивает: «Мишка твой из командировки еще не вернулся?». Командировки не было.
Она начала слушать. По-настоящему. Раньше она слышала только то, что хотела. Теперь она вслушивалась в паузы, в интонации. Михаил стал чаще говорить по телефону в другой комнате, прикрывая дверь. Если она входила, он резко обрывал разговор: «Ладно, давай, потом созвонимся».
Ее внутренний аналитик, натренированный на поиске финансовых махинаций, заработал на полную мощность. Она не искала женщину. Инстинкт подсказывал, что дело не в банальной измене. Проблема была глубже, старее. Она была связана с той самой фразой: «Зачем нам ребёнок?».
Однажды зимним субботним днем он собирался к Валерию. Якобы помочь с ремонтом в гараже. Лидия писала картину – вид на заснеженную Плотинку, с ледяными скульптурами и редкими прохожими. Она пыталась поймать перламутровый оттенок неба над городом, но все выходило серым, грязным.
– Я на пару часов, – бросил Михаил из коридора. – Если что, звони Валере, у меня может плохо ловить.
– Хорошо, – ответила она, не оборачиваясь.
Дверь хлопнула. И в наступившей тишине ее пронзила мысль, ясная и острая, как укол иглой. Он что-то скрывает. Что-то, связанное с Валерием.
Она отложила кисти. Подошла к его столу. Он всегда был аккуратен, но в последнее время его педантичность стала почти маниакальной. Все бумаги в стопках, ящики заперты. Но он забыл про старый портфель, с которым ездил на дачу. Он стоял в углу, заваленный какими-то журналами.
Ее руки дрожали. Она чувствовала себя воровкой, предательницей. Но что-то более сильное, чем стыд, толкало вперед. Она открыла портфель. Внутри, среди старых счетов за электричество и инструкций к садовой технике, лежал толстый медицинский конверт. Не новый, потрепанный по сгибам. На нем стоял логотип известного в Екатеринбурге центра репродуктивного здоровья.
Сердце заколотилось так сильно, что зашумело в ушах. Она вытащила сложенный вчетверо лист. Развернула.
Заключение.
Пациент: Михаил Андреевич Г.
Возраст: 37 лет.
Диагноз: Азооспермия. Секреторная форма. Бесплодие.
Дата на заключении была пятнадцатилетней давности.
Пятнадцать лет.
Воздух вышел из легких со свистом. Она опустилась на пол, прижимая к груди этот листок бумаги. Мир, который она знала, рассыпался на мириады острых, режущих осколков.
Пятнадцать лет он знал. Пятнадцать лет он смотрел ей в глаза, слушал ее робкие надежды, ее мечты о ребенке, и говорил: «Лид, ну зачем? У нас и так всё хорошо». Он не просто врал. Он украл у нее пятнадцать лет жизни. Украл право выбора. Право знать правду и решить, что с ней делать. Может, она бы осталась с ним. Может, они бы вместе пошли на усыновление. Может, она бы ушла тогда, в тридцать семь, когда еще был шанс построить другую жизнь. Он лишил ее всех этих «может». Он решил за нее. Из страха. Из эгоизма.
Она сидела на полу, посреди комнаты, залитой безжизненным светом пасмурного дня, и не плакала. Слезы кончились. Внутри была выжженная, холодная пустыня. Она смотрела на свой тосканский пейзаж на мольберте. Солнце, кипарисы, яркие краски. Какая ложь. Вся ее жизнь была такой же нарисованной, фальшивой картиной.
Он вернулся через три часа. Веселый, раскрасневшийся с мороза. Принес ее любимые пирожные из кондитерской.
– Замерзла, поди, одна? А я вот тебе сладенького принес. Давай чай пить.
Он вошел в комнату и замер. Лидия сидела в кресле, прямая, как струна. На столике перед ней лежал тот самый медицинский бланк.
Лицо Михаила медленно менялось. Сначала недоумение, потом испуг, потом он стал мертвенно-бледным. Он сделал шаг, хотел что-то сказать, но слова застряли в горле.
– Пятнадцать лет, Миша, – ее голос был тихим, но в оглушительной тишине квартиры он прозвучал как приговор. – Пятнадцать лет ты мне врал.
– Лида… я… – он замялся, его взгляд забегал по комнате, ища спасения. – Я хотел сказать… Я собирался…
– Когда? Когда бы ты собирался? Когда мне стукнуло бы шестьдесят? Семьдесят? Или на смертном одре решил бы облегчить душу?
– Я боялся! – выкрикнул он, и в его голосе смешались отчаяние и злость. – Боялся тебя потерять! Я знал, как ты хочешь ребенка! Ты бы ушла!
– Ты считаешь меня такой примитивной? Что я бы ушла от тебя из-за диагноза? – она медленно поднялась. – Я бы ушла от лжеца, Миша. Но ты не дал мне даже этого шанса. Ты предпочел держать меня в неведении, как комнатное растение в горшке. Поливать, удобрять, чтобы я красиво цвела в твоей квартире и не доставляла хлопот.
– Но я же люблю тебя! – его голос сорвался. – Все, что я делал, это ради нас! Чтобы сохранить нашу семью!
– Семью? – она горько усмехнулась. – У нас не было семьи. У нас был твой страх и моя иллюзия. А знаешь, что самое смешное? Твоя любимая фраза. «У нас и так всё хорошо». Это ведь было не про нас. Это было про тебя. У тебя всё было хорошо. Удобная, любящая женщина, которая ничего не требует и ни о чем не догадывается. Идеально. Просто гениальный бизнес-план.
Он опустился на диван, закрыв лицо руками. Его плечи затряслись. Лидия смотрела на него без жалости. Жалость тоже сгорела в том внутреннем пожаре. Она подошла к мольберту, взяла тюбик с черной краской, выдавила на палитру и широкой, размашистой кистью нанесла две жирные полосы крест-накрест на свой солнечный пейзаж.
– Всё, – сказала она в тишину. – Картина закончена.
Она не стала собирать вещи в тот же вечер. Она прожила в этой квартире еще неделю. Неделю абсолютного молчания. Они существовали в параллельных вселенных, сталкиваясь на кухне или в коридоре как призраки. Михаил пытался говорить, извиняться, что-то объяснять. Но его слова больше не имели веса. Они были как фальшивые купюры, которыми он пытался расплатиться за украденные годы.
Лидия ходила на работу, сводила дебет с кредитом на многомиллионном предприятии, а вечерами методично разбирала свою жизнь. Она звонила риелторам, искала съемную квартиру. Небольшую, но свою. Впервые за двадцать лет она принимала решение, которое касалось только ее будущего.
В субботу она упаковала в чемодан свои вещи, краски, кисти и несколько чистых холстов. Мольберт она разобрала.
Михаил стоял в дверях, осунувшийся, постаревший за эту неделю на десять лет.
– Лида… не уходи. Прошу тебя. Мы можем все начать сначала. Теперь ты знаешь. Мы можем… усыновить.
Лидия посмотрела на него. И впервые за долгие годы увидела его по-настоящему. Не мужа, не любимого мужчину, а просто слабого, испуганного человека, который построил свою жизнь на лжи. И она поняла, что не ненавидит его. Он был ей просто безразличен.
– Слишком поздно, Миша, – сказала она спокойно. – Ты прав, теперь я знаю. И теперь я знаю, что хочу начать сначала. Но не с тобой. А с собой. У меня, знаешь ли, тоже должно быть «всё хорошо». По-настоящему.
Она вышла за дверь, не оглянувшись. На улице все еще висела серая хмарь, но Лидии казалось, что она впервые за много лет дышит полной грудью. Холодный зимний воздух Екатеринбурга был воздухом свободы.
Через месяц она сидела в своей новой маленькой квартире на последнем этаже сталинки с видом на Оперный театр. Мебели было мало, но комната была залита светом. Даже пасмурным, зимним, но своим. На мольберте стоял новый холст. Она еще не знала, что нарисует. Может быть, этот вид из окна. Или автопортрет. Или просто хаос цветных пятен – отражение того, что творилось у нее в душе.
Зазвонил телефон. Инна.
– Ну что, худсовет принимает твою новую жизнь? – весело спросила она.
– Принимает, – улыбнулась Лидия, обмакивая кисть в ярко-желтую краску. – Сказали, очень перспективная работа. Много света и воздуха.
Она поднесла кисть к холсту. На серовато-белом фоне появилось первое пятно. Яркое, как солнце, которого не было на небе, но которое теперь светило внутри нее. Это был не самый романтичный сценарий, который она представляла себе в юности, но в свои пятьдесят два Лидия Петровна, старший экономист и начинающий художник, чувствовала, что ее главная история любви только начинается. Любви к себе. И дебет с кредитом в этой истории наконец-то начинал сходиться.
---