Весеннее ростовское солнце, щедрое и уже по-южному нахальное, заливало небольшой сад Лидии золотом. Оно пробивалось сквозь молодую, клейкую листву абрикоса, играло на резных листьях её роз, которые она холила с почти материнской нежностью. В свои пятьдесят восемь Лидия нашла в этом клочке земли у своего частного дома на Западном то, чего ей так не хватало в людях, – предсказуемость. Роза, если за ней ухаживать, всегда ответит цветением. Человек – никогда не знаешь.
Она как раз подвязывала молодой побег плетистой «Глории Дей», вдыхая запах влажной земли и прелой прошлогодней листвы, когда калитка тихо скрипнула. Лидия не обернулась. Почтальон всегда бросал письма в ящик, соседка крикнула бы через забор. Чужой. Она выпрямилась, ощутив знакомое напряжение в пояснице, и медленно повернулась.
На дорожке, вымощенной старым кирпичом, стоял Игорь. Её бывший муж.
Он выглядел плохо. Дорогой кашемировый пиджак, который должен был кричать об успехе, висел на нём мешком. Лицо, всегда холёное, осунулось, под глазами залегли тени, которые не мог скрыть даже яркий солнечный свет. Он стоял, не решаясь сделать шаг, и смотрел на неё взглядом побитой собаки. Прошло почти десять лет с тех пор, как она видела его вживую, не на случайных фотографиях в соцсетях общих знакомых.
– Здравствуй, Лида, – его голос был хриплым, неуверенным.
– Здравствуй, – ровно ответила она, не сдвинувшись с места. Руки в садовых перчатках она машинально сцепила перед собой. Внутри всё застыло, превратилось в гладкий, холодный камень. Профессиональная привычка психолога – сначала наблюдать, анализировать, не давая волю эмоциям.
– Ты… хорошо выглядишь, – выдавил он, обводя взглядом её фигуру в простом рабочем комбинезоне, седые пряди, выбившиеся из-под платка. Комплимент прозвучал фальшиво, как попытка подобрать ключ к давно заржавевшему замку.
– Спасибо. Ты что-то хотел?
Её прямой вопрос застал его врасплох. Он ожидал чего угодно: удивления, слёз, упрёков. Но не этой ледяной, отстранённой вежливости. Это было хуже любого скандала.
– Я… мне нужно поговорить, – он шагнул вперёд. – Это очень важно.
Лидия смотрела на него, и яркий солнечный день вдруг померк. Время сжалось, а потом рвануло назад, в другую весну, десять лет назад. В тот день тоже светило солнце, но в их квартире на Пушкинской царил мрак.
* * *
Тогда их сыну Олегу было шестнадцать. Тихий, умный, домашний мальчик, гордость отца, олимпиадник по математике. Катастрофа случилась внезапно. Поздним вечером он возвращался от репетитора, и на него напали. Не ограбили, не избили до полусмерти. Просто трое отморозков затащили его в тёмную подворотню, приставили к горлу нож и долго, с наслаждением, описывали, что с ним сделают. А потом просто отпустили, забрав лишь старенький телефон.
Физически Олег почти не пострадал. Психически – он был уничтожен.
Первые дни он просто молчал. Потом начались панические атаки. Дикие, иррациональные приступы ужаса, когда он задыхался, цепенел, не мог вымолвить ни слова. Врач диагностировал острое стрессовое расстройство, переходящее в ПТСР с агорафобией. Олег перестал выходить из своей комнаты. Любой громкий звук за окном, звонок в дверь, чужой голос в коридоре – всё вызывало новый приступ.
Лидия, практикующий психолог с двадцатилетним стажем, оказалась в самой чудовищной ситуации, какую только можно представить: её собственный ребёнок стал её самым сложным пациентом. Она отменила все консультации, взяла бессрочный отпуск и погрузилась в спасение сына. Это была вязкая, изматывающая борьба. Дни, недели, месяцы, состоявшие из тихих разговоров, дыхательных упражнений, попыток сделать шаг за порог комнаты, которые заканчивались провалом и слезами. Мир сузился до пространства трёхкомнатной квартиры.
Игорь поначалу держался. Покупал дорогие лекарства, находил лучших врачей, пытался говорить с сыном. Но он был человеком успеха, действия, результата. А здесь результата не было. Был только монотонный, удушающий мрак чужого страха. Олег не становился прежним. Он не улыбался шуткам отца, не интересовался его делами на работе. Он был похож на хрупкую стеклянную фигурку, которая могла рассыпаться от любого неосторожного движения.
Через полгода Игорь начал ломаться. Он стал задерживаться на работе. Приходил домой и сразу запирался в кабинете с ноутбуком. Его раздражала тишина в доме, его бесили задернутые шторы, его утомляло бледное, испуганное лицо Олега.
– Я так больше не могу, Лида, – сказал он однажды вечером, когда она вошла в его кабинет. Он сидел, откинувшись в кресле, и смотрел в тёмное окно. – Я задыхаюсь здесь. Это какой-то морг. Я прихожу с работы, где жизнь кипит, где проекты, люди, энергия, – и попадаю в это болото.
– Игорь, ему нужно время, – тихо ответила Лидия, чувствуя, как холодеют пальцы. – Это очень тяжёлая травма. Психика восстанавливается медленнее, чем сломанная нога.
– Сколько времени? Год? Два? Всю жизнь? Я не могу жить в больничной палате! У меня самого скоро депрессия начнется. Мне нужен перерыв от этого твоего уныния и сплошной черноты.
Фраза "твоего уныния" резанула её как скальпелем. Не "нашего горя". Не "его болезни". А "её уныния". Будто это она была источником проблемы.
А потом начались звонки от его матери, Тамары Петровны. Она жила в Батайске и всегда недолюбливала Лидию, считая её слишком умной, слишком независимой и недостаточно раболепной.
– Игорёчек, сынок, что у вас происходит? – начинала она заискивающим тоном. – Ты совсем исхудал, голос у тебя потухший. Эта твоя Лидка из тебя все соки вытянула.
– Мама, не начинай. У Олега проблемы, ты же знаешь.
– Знаю, знаю, бедный мальчик. Но при чём тут ты? Она же психолог, вот пусть и лечит! А ты мужчина, тебе жить надо, радоваться! А она тебя в свою тоску втягивает. Я тебе звоню, хочу о своём, о женском поговорить, а у меня чувство, что она за дверью стоит и подслушивает наши с тобой интимные разговоры! У неё глаза такие… холодные, оценивающие. Она же из тебя всю душу вынет своей психологией, а потом выбросит! Параноила свекровь, находя всё новые и новые «доказательства» злого умысла невестки.
Игорь сначала отмахивался, но яд капля за каплей проникал в его и без того измученную душу. Идея о том, что Лидия им манипулирует, что она намеренно создаёт эту гнетущую атмосферу, стала для него спасительным самообманом. Это было проще, чем признать собственную слабость и нежелание делить горе.
Кульминация наступила весной. Олег, после месяцев терапии, впервые согласился выйти на балкон. Для Лидии это была огромная победа. Она стояла рядом с ним, держа его за руку, и рассказывала про пробивающиеся на клумбе тюльпаны. В этот момент домой вернулся Игорь. Он увидел их – бледного, напряженного сына и жену с усталой, но счастливой улыбкой. И в его взгляде не было радости. Только глухое, отчужденное раздражение.
Вечером он собрал вещи.
– Я ухожу, Лида.
Она молча смотрела на него. Она всё поняла ещё несколько недель назад.
– Я больше не могу. Мне нужно жить. Дышать. Я не подписывался на это. Мне нужен перерыв от этого твоего уныния и сплошной черноты. Я поживу у мамы, а там посмотрим.
Он повторил эту фразу. Ту самую. Она стала его манифестом, его оправданием. Он не сказал "от нашей беды". Он снова сказал "от твоего уныния".
Он ушёл. Через два месяца она узнала, что он живёт не у мамы, а у новой женщины, Анастасии. Ещё через полгода они развелись. Игорь вёл себя «цивилизованно»: оставил ей квартиру, платил щедрые алименты. Он покупал себе индульгенцию. Пытался материальным откупиться от предательства.
Лидия осталась одна. Одна с больным сыном, разбитым сердцем и своей профессией, которая одновременно была и проклятием, и спасением. Она работала с Олегом. Методично, день за днём. Она использовала всё, что знала: когнитивно-поведенческую терапию, арт-терапию, долгие, выматывающие сеансы разговоров. Она вытащила его. Это заняло ещё два года. Два года её жизни, которые она без остатка отдала сыну.
Когда Олег впервые один дошёл до магазина за хлебом и вернулся с ним, улыбаясь, Лидия зашла в ванную, включила воду и плакала беззвучно, сползая по стене, пока не кончились слёзы. Она победила.
После этого она продала квартиру на Пушкинской, полную призраков прошлого, и купила этот дом. Она завела сад. Копаясь в земле, сажая цветы, она физически ощущала, как затягиваются её собственные раны. Она вернулась к практике, стала одним из лучших специалистов по ПТСР в городе. Олег поступил в ЮФУ, потом уехал в Москву, стал успешным программистом. Он звонил ей каждый день. Иногда присылал смешные открытки с надписью: «Лучшему психотерапевту и по совместительству маме».
Игорь в её жизни больше не существовал. Он стал просто фактом биографии, как диплом об окончании вуза. Бесцветным и неважным.
* * *
– Так что ты хотел? – повторила Лидия, возвращаясь из прошлого в свой солнечный, пахнущий розами сад.
Игорь вздрогнул. Он сглотнул, губы его дрожали.
– Лида… у меня беда.
Он рассказал. Сбивчиво, путано, перескакивая с одного на другое. Его новая жизнь, которая казалась ему такой яркой и правильной, дала трещину. Его жена, Анастасия, та самая, к которой он ушёл, родила ему дочь. Настеньке сейчас было семь лет. И полгода назад у неё диагностировали тяжелейшее аутоиммунное заболевание. Редкое, требующее постоянного контроля, уколов, диеты, регулярных и очень болезненных процедур. Девочка стала капризной, замкнутой, часто плакала. Их дом, некогда полный смеха и гостей, превратился в филиал больницы.
Лидия слушала, и холодный камень внутри неё даже не шелохнулся. Она просто фиксировала информацию. Проекция, перенос, цикл… Профессиональные термины всплывали в голове сами собой.
– Это ужасно, Игорь, – произнесла она ровным голосом. – Медицина сейчас на высоком уровне. Я уверена, врачи делают всё возможное.
– Дело не во врачах! – он почти сорвался на крик. – Дело в Анастасии! Она… она бросила меня.
Он замолчал, ожидая реакции. Лидия молчала, глядя на него бесстрастным взглядом.
– Она собрала вещи неделю назад. Сказала, что больше так не может. Что она устала. Что этот дом превратился в склеп, что она задыхается в этой атмосфере.
Игорь поднял на неё глаза, полные слез и недоумения. Он ждал сочувствия, поддержки. Он пришёл к ней, к Лидии, которую считал сильной, способной выдержать всё. Он пришёл за её силой.
– Она сказала… – он задыхался, слова застревали в горле. – Она сказала мне: «Мне нужен перерыв от этого твоего уныния и сплошной черноты».
Он произнёс эту фразу. Ту самую. Десять лет спустя она вернулась к нему, произнесённая другими губами, но с той же безжалостной сутью. Бумеранг, запущенный им в далёком прошлом, описал огромный круг и ударил его точно в затылок.
Но он этого ещё не понял. Драматическая ирония ситуации была очевидна всем, кроме него самого. Он смотрел на Лидию с отчаянной надеждой.
– Ты понимаешь? Она оставила меня одного! С больной дочерью! Как она могла? Как женщина, мать, может так поступить? Это же… это же чудовищно!
В его голосе звучало искреннее, праведное негодование. Он действительно не видел параллелей. Его поступок тогда был для него оправдан – он «спасал себя». Поступок Анастасии сейчас был для него подлым предательством.
Лидия молчала. Солнце припекало макушку. Где-то над соседским забором гудела пчела, собирая нектар с цветущей алычи. Мир жил своей жизнью, равнодушный к маленькой человеческой драме, разыгрывающейся на этой кирпичной дорожке.
– Лида, скажи что-нибудь! – взмолился он. – Ты же психолог. Помоги мне. Что мне делать? Как мне жить? Я не справлюсь один. Эта боль, эти процедуры, это отчаяние в глазах Настеньки… Я не выдержу.
Он сделал шаг и попытался взять её за руку. Лидия отступила, и его пальцы схватили пустоту. Её движение было не резким, а плавным, почти ленивым, но окончательным. Как будто она отодвинула со стола ненужную вещь.
Она посмотрела на него. Не с ненавистью. Не со злорадством. А с лёгким, почти научным любопытством. Как на пациента, демонстрирующего классический случай когнитивного диссонанса. Вся боль, вся обида, которые она носила в себе годами, выгорели дотла, оставив после себя только стерильный пепел. Он был ей не просто чужим. Он был ей неинтересен.
– Ты сильный, Игорь, – сказала она тихо, и её голос был спокоен, как гладь пруда в безветренный день. – Ты всегда был сильным. Ты хотел жить, дышать. Вот и живи. Дыши.
В её словах не было яда. Но для него они прозвучали как приговор. Он смотрел на неё, и до него, кажется, начало что-то доходить. Не умом, а скорее нутром. Он увидел в её спокойных, ясных глазах не прощение и не месть. Он увидел полное, абсолютное равнодушие. Он увидел стену.
– Но как? – прошептал он. – Как ты смогла? Одна…
– У меня был Олег, – просто ответила она. – А у тебя есть Настенька. Этого должно быть достаточно.
Она сняла перчатки, вытряхнула из них землю. Потом повернулась к своему кусту «Глории Дей».
– Прости, у меня много работы. Весна – короткое время, нужно успеть всё сделать.
Она взяла секатор и аккуратно срезала увядший лист. Это движение, простое и будничное, было знаком окончания разговора. Она вернулась в свой мир. В мир, где есть земля, растения, предсказуемый цикл жизни и смерти. В мир, где она была хозяйкой. В мир, где ему не было места.
Игорь постоял ещё с минуту. Солнце светило ему в спину. Он смотрел на её прямую спину, на то, как сосредоточенно она работает в своём саду, и впервые за десять лет осознал не то, что он потерял. А то, чего он добровольно себя лишил. Он развернулся и, не оглядываясь, пошёл к калитке. Скрипнула петля, потом щёлкнул замок.
Лидия не обернулась. Она провела пальцем по нежному, бархатистому бутону. Он был ещё закрыт, но она знала, что через несколько дней он раскроется в огромный, пышный цветок сливочно-жёлтого цвета с розовой каймой. Она всё про него знала. Она его вырастила.
В воздухе пахло весной, землёй и будущими цветами. И впервые за долгие годы в её меланхоличном спокойствии не было ни капли горечи. Только тишина. И солнце.