Окончание записок петербургского чиновника Петра Ивановича Голубева
Последняя награда, которую получил я, был великолепный орден св. Анны 1-й степени, и я думал, что мне придется, со временем, украшаясь "алой лентою через плечо", ходить "в сапогах без подошв", так как все, что я накопил в течение многих лет из ежегодных наград, отдано было в приданое за дочерью, и это заставило меня "просить".
Я обратился "в своем раздумье" к директору канцелярии министра финансов Фёдору Тимофеевичу Фан-дер-Флиту и представил ему, что зная великодушие Александра Максимовича (здесь Княжевича), предполагаю возможным, что его высокопревосходительству благоугодно будет, во внимание к прежним моим трудам, пожаловать мне новую награду, которая состоять должна в знаках того же ордена, украшенного императорской короной, и потому осмеливаюсь всепокорнейше просить не включать меня в представление, так как награда этим орденом сопряжена с взносом денег, для меня затруднительным.
Почтенный Фёдор Тимофеевич, выслушав меня с особенной благосклонностью, обещал сделать все, что от него зависит. В самом деле, к 30 августа 1861 года готовилось представление к наградам, но, не общее по министерству, а только о некоторых чиновниках.
Фёдор Тимофеевич, через несколько дней после объяснения со мною, был до того внимателен, что сам пожаловал ко мне в департамент с приятной вестью: что он был требован в Москву по телеграфу и между прочим говорил обо мне с министром и что Александр Максимович точно имел намерение представить меня к награде орденом Анны 1-й степени с короною, по, узнав нежелание мое получить орден, представил меня к денежной награде 2000 р. с отнесением их к секретным суммам, отпущенными на известные Государю Императору расходы, чтобы не делать вычета на инвалидов.
Эти 2000 рублей были мне присланы из канцелярии министра финансов 30 августа 1861 года в день св. Александра Невского.
Как эта награда была особенной милостью, независимо от наград обыкновенных, и секретная, то я мог думать, что имею некоторое право получить еще что-нибудь по представлению в комитет министров за обыкновенные труды по должности вице-директора; но этого не случилось, и весьма справедливо, - ибо желания наши слишком неумеренны.
Впрочем, кажется, судьбе не хотелось баловать меня деньгами. 13 июня 1861 года, еще до отъезда министра из С.-Петербурга, исполнилось 50-летие моей действительной службы.
Товарищ мой, вице-директор Жуковский, докладывал об этом Александру Максимовичу; но он, пересмотрев мой формулярный список, нашел, что "я произведен в офицеры 31 декабря 1812 года и объявил, что Государь Император жалует награды за 50-летнюю службу собственно в офицерских чинах, то мне нужно будет еще повременить"; но в феврале 1862 года А. М. Княжевич сменился, и юбилей мой состояться не мог.
Во время управления моего департаментом случилось одно очень неприятное обстоятельство, и я не перестаю воссылать свои грешные молитвы с благодарением Господу Богу за то, что все прошло благополучно.
В 3-м распорядительном отделении, которое никогда не отличалось сохранением канцелярского порядка, пропало присланное из Сената на заключение министра финансов "подлинное дело, на 4500 листах, о наследственном дележе и по расчету с казною помещиков Браницких и князя Сапеги".
Это было доложено мне 8 августа 1861 года. Мы с г-ном Жуковским приказали столоначальнику Потемкину, человеку не без способностей и очень трудолюбивому, но слабому с подчиненными, употребить всевозможные средства к отысканию этого дела, так как в противном случае он может пострадать.
Как в 3-е распорядительное отделение часто поступали подобные дела и пересылались в другие министерства или были возвращаемы с требованными заключениями, то мы с Жуковским и начальник того отделения Якубовский были уверены, что "дело это отослано куда-нибудь по ошибке".
Ключареву об этом донес друг его, Тристан, в своей с ним интимной переписке. По возвращении, в начале октября, Алексей Кириллович (Ключарев) немедленно допросил Потемкина, как случилась эта пропажа, и объявил, что "если дело не найдется в течение недели, то г-н Потемкин будет подвергнут следствию и суду", а сам, в первый же свой доклад, довел об этом до сведения министра, присовокупив мнение, что много упущено времени к отысканию пропавшего дела, что и твердил постоянно, желая выказать неисправности, которых при его управлении, как думал он, случиться бы не могло; но всякий раз, когда была об этом речь, я повторял ему, что "он сам нашел нужным дать Потемкину еще неделю для отыскания дела, сверх того времени, которое назначили мы с Жуковским".
Следователем был назначен чиновник при министре Фёдор Прохорович Мицкевич. Его посылал министр в Москву, разузнать, не попало ли это дело ошибкой в тамошний Сенат; но там ничего не открыли. Следствие продолжалось около года, и по окончании, следственное производство представлено было, по закону, на рассмотрение совета министерства финансов. Совет постановил передать следствие на рассмотрение уголовной палаты.
Ключарев настоял, чтобы и оба вице-директоры дали за своими подписями объяснение, что было сделано ими к отысканию пропавшего дела.
Накануне того дня, когда надобно было отправить следственные бумаги в уголовную палату, явился в дом к Ф. П. Мицкевичу какой-то господин и, в отсутствии хозяина, отдал дворнику огромную связку, запечатанную и адресованную на имя Мицкевича. Это было пропавшее дело.
Мицкевич представил его, при рапорте, в департамент, и формалист наш, Алексей Кириллович, собрав начальников отделений, велел начальнику 3-го отделения пересмотреть при них и пересчитать все листы по описи. Все оказалось исправным и целым. Кто взял это дело из департамента, и кто принес его к Мицкевичу, это осталось доселе тайной.
Ключарев наказал виноватых порядочно; в 1861, 1862 и 1863 годах ни Потемкину, отцу 8-х детей, ни его подчиненным, не давалось никакого пособия. Жестоко, но справедливо.
В феврале 1862 года пронесся слух и, к несчастью, неложный, что Александр Максимович Княжевич оставляет Министерство новому преемнику, управлявшему делами комитета финансов, тайному советнику Михаилу Христофоровичу Рейтерну.
После этого нам было объявлено, что бывший министр испросил у Государя Императора всемилостивейшую награду на департамент Государственного казначейства 24000 рублей.
Распределение этой суммы было предоставлено директору. Ключарев не упустил при этом случае "ужалить вице-директоров", дав им по 450 р. серебром, даже менее, нежели некоторым начальникам отделений.
Получив это награждение, мы опять отправились "благодарить Александра Максимовича", и я почтительно и в глубоком молчании ему поклонился.
Наступил первый докладной день новому министру. По заведённому порядку, и я пошел со всеми кассовыми счетами при директоре, который убедительно просил меня, идя со мною, не говорить ни слова с министром, так как "я, сказал Алексей Кириллович, заготовил записку, написав в ней все то, что нужно было бы объяснять на словах".
Это мне казалось очень странным, но было действительно так: он хотел превратить меня в "бессловесные".
Во время этих передвижений по службе, случилось, что жену мою посетила родственница бывшего министра, родная сестра покойной его супруги, глубоко им уважаемая Александра Христиановна Христиани (здесь дочь Христиана Ивановича Вистингаузена?), вдова генерал-лейтенанта.
При разговоре о случившейся перемене министра, жена моя изъявила, что мы крайне опечалены, лишась Александра Максимовича, на которого, сказала Софья Петровна, мы возлагали надежду, что муж мой, оканчивая службу, не останется без куска хлеба, и даже теперь надеемся, что бывший министр не оставит в этом случае оказать свое содействие и покровительство.
Отвечали: - Неужели вы думаете, Софья Петровна, что Александр Максимович может унизиться до того, чтобы просить Рейтерна?
Видя, как рассыпались надежды наши, жена моя залилась слезами и сказала: "Мы не позволим себе этого думать, но Максим Дмитриевич довел до сведения министра, еще в конце 1859 года, что Петр Иванович желает оставить службу по слабости зрения, и просит исходатайствовать небольшое, но достаточное содержание в отставке за его очень долговременную службу, и г-н министр обещал подумать".
Генеральша отвечала: - Мы об этом не слыхали.
После этого мне с женой оставалось на старости ожидать горькую бедность с ее лишениями. Но, Богу угодно было спасти нас сверх всякого чаянья.
Но, прежде, я должен сказать, что хотя мне много, часто и несправедливо приходилось терпеть от Ключарева неприятности, но я, приняв еще в молодости своей за непременное правило "никогда не идти против ближайшего начальника", не дал ему никакого повода питать ко мне вражду, и до последней минуты нашей с ним службы, он часто беседовал со мною дружески, называя меня иногда, может быть, в шутку, "дипломатом".
Так, однажды летом 1862 года, в откровенном разговоре, я объяснил ему, что моя продолжительная служба довела до последнего расстройства мое зрение, и что я не могу уже быть полезным службе настолько, как бы желал, всепокорнейше просил его сделать для меня милость переговорить предварительно с новым министром о моем желании и узнать, могу ли я надеяться получить повышенную против обыкновенного устава пенсию.
Ключарев, однако, стал советовать мне "послужить еще и не торопиться выходить из департамента".
Подумав хорошенько, я находил и сам, что лучше было бы прослужить, хотя с год, при новом министре и постараться заслужить, если возможно, его внимание, нежели рисковать, что он может напомнить мне известное примечание свода законов "о пенсиях", где строго запрещено ходатайствовать о назначении пенсии сверх окладов, законом положенных.
Вскоре начали оказываться примеры великодушного внимания со стороны Михаила Христофоровича Рейтерна к старым и добросовестно служившим чиновникам. Многие, уволенные от службы, получили пенсионы с некоторыми прибавками к установленным окладам и некоторым оставлено было даже при увольнении полное содержание, производившееся на службе, между прочим чиновник особых поручений действительный статский советник Долгий уволен был с окладом 2000 р.
В первый же после того доклад Алексей Кириллович говорил об этом с Михаилом Христофоровичем и, выйдя из кабинета, сказал: "Молитесь Богу, Петр Иванович; министр согласился назначить вам, за вашу долговременную службу, в пенсию все ваши оклады и приказал заготовить об этом всеподданнейшую докладную записку". Я поблагодарил директора от всей души.
Тут случились обстоятельства, которые отчасти замедлили мое увольнение и побудили самого Алексея Кирилловича оставить службу, хотя он был еще в полных силах продолжать ее с прекрасными надеждами в будущем изловить Белаго Орла и облечься в алый, сенаторский мундир.
Обо мне, Алексей Кириллович, представил министру в половине октября 1862 года "проект всеподданнейшей записки"; но, по случаю отъезда Государя Императора (Александр II) в Москву, Михаил Христофорович отозвался, что "этим делом надо повременить до возвращения Его Величества".
А с директором, совершенно неожиданно, случилось вот что.
Давно продолжались между министерством финансов и главным управлением почт горячие споры "о претензиях на казну содержателей вольных почт за излишне выставленных на разные станции лошадей, за вновь учрежденные в разных местностях станции" и проч.
Всякая по этим предметам бумага почтового ведомства возбуждала, по резолюциям Алексея Кирилловича, строгую критику и возражения, отчего завязывалась надолго переписка; подобная полемика открывалась и с другими ведомствами, конечно с желанием уменьшить издержки государственного казначейства; но, тем не менее, все эти, слишком "досадные" для разных управлений споры, не всегда правильные с нашей стороны, распространяли о нашем директоре весьма неприятные слухи.
Особенно недоволен им был бывший главноначальствующий над почтовым департаментом Фёдор Иванович Прянишников, как за беспрерывные споры и возражения по делам, так и за одного, издавна покровительствуемого им чиновника, который служил у нас начальником отделения и, быв принужден Алексеем Кирилловичем выйти из департамента, с большим семейством, остался без всяких средств к содержанию, лишась при том казенной квартиры.
Говорят, что это общее нерасположение к нашему директору высших сановников было причиной, что он принужден был оставить службу.
В ноябре, по возвращении из Москвы Государя, Алексей Кириллович представлял снова министру "проект докладной записки о моем увольнении".
Выйдя после того из кабинета с большим смущением, он объявил мне, что и на этот раз министр "отложил это дело до времени" и что, впрочем, оно будет исполнено по данному уже слову. Оказалось, что сам Алексей Кириллович получил предложение "оставить министерство финансов, с тем впрочем, что усердие его к службе и превосходное управление департаментом будут достойно вознаграждены".
В самом деле он получил от директора канцелярии министра финансов от 28 декабря 1862 г. письмо, в котором Фёдор Тимофеевич изъяснил, что "Государь Император, по представлению министра финансов, во внимание к отличным заслугам Алексея Кирилловича, всемилостивейше увольняя его, по болезни от службы, пожаловал ему 4000 р. пенсии и сверх того к ежегодному производству в течение 12 лет 3000 арендных денег".
Это письмо, по просьбе директора, прочтено было мною пред всеми начальниками отделений, и мы поздравили его "с монаршей милостью".
Приказом об отставке А. К. Ключарева не спешили, и он остался управлять департаментом до прибытия своего преемника, бывшего Пензенского гражданского губернатора, действительного статского советника Куприянова. Куприянов приехал в феврале 1863 года.
Мы с вице-директором Жуковским являлись к нему; он заплатил нам за это учтивейшим визитом. Скоро сделалось известным, что на мое место приготовлен уже какой-то его protégé-чиновник, состоявший при Костромском гражданском губернаторе, коллежской советник Попов.
Г-н Куприянов предложить мне "оставаться в должности несколько времени, до приезда г-на Попова". Наконец записка "об увольнении меня с пенсией по 2570 руб. серебром в год" состоялась и была удостоена высочайшего соизволения 12 апреля 1863 года.
Принеся благодарение Господу Богу, я положил в сердце своем постоянно и с усердием ежедневно молиться о здравии и счастии благодетельного Михаила Христофоровича Рейтерна, исполняя это до последней минуты своей жизни.
Теперь обращусь нисколько назад, чтобы сказать о моем юбилее.
Чиновник, прослужившей 52 года, из которых 44 был не писарем, а делопроизводителем, 24 года участвовал в составлении росписи, имел разные особые поручения, сохраняя всегда неукоснительно интересы казны и всегда добросовестно исполняя приказания, заслуживает, без сомнения, милость правительства.
Но почему-то мое полувековое труженичество не было увенчано. Люди, которых меньше тормошили разными экстренностями, меньше обременяли делом, праздновали свои юбилеи, а для меня это было отсуждено.
Но, зато я был "великолепно вознагражден другим образом".
Удостоив вспомнить доклад Жуковского о моем 50-летии, бывший министр финансов и главнейший благодетель мой, Александр Максимович Княжевич, был столько внимателен к моей службе, что приехал ко мне на квартиру 31 декабря 1862 года, когда исполнилось мне "50 лет в офицерских чинах".
Меня в это время не было дома. Я со всем семейством отправился в этот день на Петербургскую сторону отслужить благодарственный молебен в том же самом храме, где бедная мать моя совершила свою молитву слишком за полвека назад, представляя меня на службу.
По окончании молебна я отправился в департамент, а жена и дочь мои домой. Поговорив с ними и желая меня видеть, бывший министр поехал в штаб и принял на себя труд взойти вверх, по 92 ступеням, что по его летам была слишком дорогая жертва.
Он внезапно вошел к нам в вице-директорскую комнату и поздравил меня, спросив: какую награду исходатайствовало мне начальство за мою усердную и 40 лет ему известную службу? Я с глубокой чувствительною благодарности доложил его высокопревосходительству, что мне, на старости, обещан кусок хлеба назначением повышенной пенсии, с чем вместе я не смею и помышлять о какой либо еще награде, чтобы не лишиться той, какая обещана.
При прощании, посмотрев на меня, он изволил сказать: "Нет, Петр Иванович, вы можете еще служить". Этим словом окончился мой юбилей.
Александр Максимович мог сказать это, потому что я, пока был на службе, всячески старался держаться прямо, ходить проворно и подкрашивал свои волосы; но если б он взглянул на меня через неделю после отставки, так поверил бы, что я одряхлел, поседел и сделался действительно негодным для службы.
В половине мая 1863 года приехал из Костромы преемник мой г-н Попов; 16-го числа я подписал последние вице-директорские бумаги и простился с любезными сотрудниками.
Так кончилась служба моя, продолжавшаяся с 13 июля 1811 по 17 мая 1863, слишком 52 года.
Не лишним считаю сказать несколько слов о моем последнем свидании с Ключаревым.
Перед отъездом, он пришел в департамент проститься и, любя церемониалы по своему клерикальному расположению, он созвал всех начальников отделений в комнату вице-директоров, торжественно благодарил их за службу и объявил, что он вскоре уезжает отсюда и намерен сделаться навсегда киевским мещанином. Никто не сказал ему ни слова, и на его привет "прощайте, господа", все отвечали полупоклоном. Никто не провожал его по выходе из комнаты.
Оканчивая описание моей 52-летней службы, я должен присовокупить, что мои неважные, но полезные труды сделались известными Государю Императору Александру Николаевичу.
Когда я благодарил Петра Фёдоровича Брока "за избрание меня, в 1856 году, вице-директором", он сказал мне, что "Государю Императору благоугодно было спросить: не тот ли это Голубев, который занимался по части государственной росписи?".
Такой же точно вопрос сделан был Его Императорским Величеством Александру Максимовичу Княжевичу при подписании высочайшего рескрипта "о пожаловании меня орденом Св. Анны 1-ой степени", как объявил мне бывший министр при докладе нашего департамента.
Брок и Княжевич спрашивали меня, "каким образом я сделался известным Государю Императору", и я отвечал, что "лично я никогда не имел счастья представляться Его Величеству, а полагаю, что подпись моя на деловых бумагах очень часто представлялась на высочайшее воззрение и что эти самые бумаги доставили мне счастье только одним именем удостоиться высочайшего внимания".
Мне остается сказать несколько слов о результате воспитания моих детей.
Сын мой, по окончании в 1851 году курса наук в С.-Петербургском университете, получил звание-степень кандидата историко-филологического факультета, награжден Ивановской премией 300 руб. сер. и получил "дозволение поступить на службу в какой либо министерский департамент".
Право это предоставлено было тогда по закону только тем студентам, которые при испытании "признаны будут первыми в познаниях"; прочие же, окончившие курс кандидатами или действительными студентами, должны были поступать на службу не иначе, как в губернские или уездные присутственные места.
В 1857 году сын мой начал независимую жизнь, женясь на дочери коллежского советника Лукинского, воспитанной в училище ордена Св. Екатерины в одно время с моей дочерью.
Дочь моя вышла из института в 1850 году и была награждена при выпуске первой золотой медалью. В 1852 году мы выдали ее замуж за капитана лейб-гвардии Волынского полка Бухмейера. В 1854 он произведён был в подполковники и отправился во время бывшей с англо-французами войны в действовавшую армию и на походе, близ Бахчисарая, скончался.
В 1856 году она вторично вышла в замужество за отставного прапорщика строительного отряда ведомства путей сообщения Шимана (Виктор Михайлович?).
З-го июля 1864 г.
("Записки" Петра Ивановича Голубева любезно сообщены его внуком, Павлом Викторовичем Шиманом).
Другие публикации:
- Вспоминая этот случай, я не перестаю удивляться, как спаслись мы все (Записки петербургского чиновника П. И. Голубева)
- Приходящие после 9 часов утра будут сочтены не бывшими на службе вовсе (Записки петербургского чиновника П. И. Голубева)
- Милостивый отзыв, чрезвычайно строгого начальника, обрадовал меня (Записки петербургского чиновника П. И. Голубева)
- Департамент был очень счастлив добрыми начальниками (Записки петербургского чиновника П. И. Голубева)
- Напрасно называют географию приятой; она очень тяжела (Записки петербургского чиновника П. И. Голубева)
- Из чиновников моего отделения никто не подвергся проскрипции (Записки петербургского чиновника П. И. Голубева)