Продолжение записок петербургского чиновника Петра Ивановича Голубева
Первые 15 лет, настоящего 19-го столетия, принадлежат, как мне кажется, к "темным временам" нашей почтенной старины. Тогда нередко можно было еще встречать судей, заведомо неправедных, и начальников полуграмотных. У нас, в экспедиции о государственных доходах, люди и дела держались почище, нежели в других местах; но были еще штатные чиновники, которые не могли составить деловую бумагу, если не находили примера в прежних делах.
Сами же дела во многих комнатах валялись на полу; разбитые стеклянные чернильницы склеивались сургучом; они стояли на запачканных миллионами чернильных капель листах бумаги, около которых насыпался грудами канцелярский песок. Костюмы чиновников были разнообразны: всякий ходил к должности, в чем попало.
В нашем 3-м столе накопилась порядочная груда дел на полу, между шкафов. Эта приятная обязанность, рыться в грудах старых дел, была исключительно предоставлена мне, как младшему чиновнику. Поневоле я изучил эти груды и связки дел довольно хорошо. Многие из них были сданы мною в архив, и огромные их кучи значительно уменьшились.
В этих же грудах лежали между прочим поставлявшиеся к нам периодические отчеты об употреблении денежных сумм на строения в Москве, после бывшего там, в 1812 году, пожара. Эти отчеты получались за каждый месяц, за каждую треть и потом общие, за целый год. Их накопилось с 1813 по 1817 год много.
Они составлены были с претензией на знание итальянской бухгалтерии, на самом же деле содержали в себе самую бестолковую подробность, и для всякого счётного чиновника было крайне затруднительно сделать верную справку о том, сколько получила Комиссия денег, куда их употребила и сколько у нее остается налицо.
Таким образом, эти отчеты оставались в презрении и без призрения. Подлинное об этих расходах дело, как недавнее, лежало в шкафу, и мне случалось прочитывать его частью для отыскания какой либо бумаги по требованию столоначальника, частью из любопытства.
Дело это началось по высочайшему повелению, которым в распоряжение Строительной комиссии назначено было отпустить из Государственного казначейства 5 миллионов рублей ассигнациями, по мере ее требований, с тем, чтобы она доставляла министру финансов сказанные периодические отчеты и чтобы он, по рассмотрении, передавал их со своим заключением государственному контролеру. Ничего этого не делалось.
Вдруг, в 1817 году, комитет министров, по высочайшему повелению, потребовал от бывшего тогда министром графа Гурьева (Дмитрий Александрович) сведений, в каком положении находится "дело об отчетности комиссии строений в Москве", сколько израсходовано ею денег и получены ли в них отчеты.
Это повеление испугало наших начальников, когда они, взглянув на первоначальные правила, увидели, что все эти отчеты, которых от времени накопилось около двух кулей, надобно было препроводить в государственный контроль с мнением о том, хороши они или дурны, исправны или недостаточны. Не знали, что делать.
Покуда действовал этот страх, я взял один из отчетов Комиссии к себе на дом и, благодаря уже некоторому навыку, внимательно пересмотрел их и убедился, что вся трудность заключалась только в лишних статьях, записанных приходом и расходом без всякой надобности, чтобы увеличить лишь наружный объём дела.
Приложив порядочное страдание, я, с пособием дней и ночей, успел составить из этой груды довольно толковую записку, в которой, упомянув о совершенно излишней подробности, допущенной Комиссией при составлении ее отчетов, объяснил все обороты ассигнованных ей из государственного казначейства сумм.
Записка эта представлена была А. С. Зыбелину, начальнику стола. Он и прочее начальство приняли ее с радостью. Отчет отправили к государственному контролеру с замечанием "о необходимости сократить счета, для удобнейшей поверки в контроле", что от него, впрочем, и зависело; Комитету об этом донесли, и все окончилось благополучно.
С тех пор стали меня трактовать, как порядочного делопроизводителя и человека мыслящего. Немедленно возвели меня в звание сверхштатного помощника, до первой вакансии, с жалованьем 600 рублей ассигнациями, прибавили к тому 180 рублей квартирных денег и назначили ежегодно особый оклад, соответствующий цене 15 сажен дров.
Я расцвел, стал порядочно одеваться; товарищи и родственники смотрели на меня с явным уважением, и мне открылось поприще дальнейших успехов по службе.
В 1818 году, при дележе остатков от штатных сумм нашей экспедиции, мне дали в пособие 200 вместо прежних 50 рублей, которые получал я в звании канцелярского чиновника, и я начал щеголять: сшил себе прекрасную, горохового цвета шинель по тогдашней моде, со многими воротниками, и украсился бобровой фуражкой с золотым позументом; стало быть, и роман мой начал поправляться.
Но так "казалось" мне, а судьба определила иное.
Главные удовольствия небогатых жителей петербургской стороны заключались летними гуляньями по островам, на даче обер-камергера В. Н. Зиновьева. Старый и малый считали за грех не быть на гуляньях; там-то я встречал семейство Карякиных и наслаждался лицезрением Елизаветы Николаевны.
Кроме удовольствий бесплатных, которые наша молодежь из жителей петербургской части находила в гуляньях и в дружеских беседах, мы пользовались, хотя и очень изредка, высоким наслаждением в театрах Императорских. Мы смотрели на представление свысока, из-за люстры, и некоторым только из нас, счастливцев, доступен был партер.
Мне, для этого счастья, нужно было делать усилия. Например, сидеть иногда целый день на службе, при экстренных работах, без обеда, чтобы сберечь деньги на хлеб-соль и снести их в кассу театра, или по той же причине проходить целый месяц в худых сапогах; но зато я восхищался игрой Яковлева, Брянского, Семеновой (старшей), Боброва, Романова, Рахмановой; пением Самойловых, Злова, Сандуновой.
Однажды, в августе 1819 года (вначале которого утвердили меня старшим помощником столоначальника с новою прибавкой 150 р. в год), сидел я с одним из моих товарищей, Николаем Тимофеевичем Савельевым, в саду Зиновьева, где, также в праздники, была военная и его домашняя, инструментальная музыка. Он хорошо знал о моей страстишке и был уверен, что она увенчается успехом.
Слушая в тот раз музыку и смотря на проходивших красавиц, мы говорили о том, о сем, и вдруг Николай Тимофеевич завел со мною следующий разговор:
- Слышал ли ты, что твоя Лизавета Николаевна выходит замуж?
- Неужели??!!
- Да.
- За кого?
- За профессора Царскосельского Лицея; имени не знаю.
- От кого ты это узнал?
- От родственницы их; но смотри, вот и она идёт с женихом.
В самом деле, прелестная Лизавета Николаевна, разодетая, блистательная, под руку с женихом и в сопровождении сестер и родителей, прошла, не взглянув на нас. Я чуть не заплакал от горя, но с большим усилием скрыл это, обратив разговор на музыку и роскошную жизнь Зиновьева.
Научась многими опытами покоряться судьбе, я счел мои надежды невозвратно разрушенными и утешался мыслью, что "не закрыт же для меня Божий мир и что я могу найти себе подругу жизни не под влиянием страсти, но по указанию разума и приличий".
Вскоре мысль моя остановилась на одной, очень умной и приятной в обращении девице, Агафье Андреевне Железновой, которая принадлежала к довольно большему семейству, родственному с моим дядей, Семеном Ивановичем Сысоевым.
Несмотря на желание мое показать семейству Карякиных, что "я не очень тоскую, потеряв надежду соединиться с их дочерью", мне было еще рано жениться: ибо, не строя воздушных замков, я был только в состоянии порядочно одеваться и существовать лишь с матерью; но молодость на это не обращает должного внимания, притом ни мать, ни дядя не взяли на себя труда сообразить, что мои средства очень еще недостаточны для содержания жены, которая в девицах не знала ни в чем нужды и наслаждалась совершенным счастьем.
Напротив, дядя мой тотчас же написал письмо к старшему брату Агафьи Андреевны, прося для меня ее руки. Этот брат, Ефим Андреевич Железнов, был почетным чиновником в государственном контроле; у него находились в рассмотрении долговые претензии казне разных поставщиков провианта, фуража и прочих потребностей для войск наших во время Отечественной войны.
Ответ г-на Железнова на письмо моего дяди был для меня вполне благоприятен. В первый раз я встретил Агафью Андреевну, как невесту, 26-го августа 1819 на именинном обеде у семейства Железновых. Я приветствовал невесту свою не без смущения, как "проситель строгого судью"; а она, как светская барышня, сохраняя невозмутимое спокойствие, вела себя с удивительным тактом, не изменяя своему, всегда веселому нраву и чрезвычайно приятному со всеми обращению. Особенно эту девицу украшали, кроме прекрасной наружности, замечательно мелодический голос и всегда умная, складная речь.
В нашем 3-м столе служил один бедный чиновник, г-н Разводный, который нанимал недорогую квартиру в доме матери моей невесты и, по расположению своему ко мне, принял на себя должность ее "courrier d’amour". Он, сверх ожидания моего, принес мне от нее письмо, в котором она с нежностью благодарила меня, что я избрал ее подругой своей жизни, и писала, что с той минуты, когда Провидению угодно будет соединить нас, она употребит все способности свои, чтобы содействовать моему счастью и пр.
Я немедленно отвечал ей такими же нежностями. Корреспонденция наша с 1-го сентября 1819 продолжалась до 6 января 1820 года, дня нашего обручения. Если сказать правду, то при всем отличном уважении к уму и талантам моей невесты, я не питал к ней ни малейшей страсти, и все ее превосходные качества никогда не изгладили бы в моем сердце впечатлений первой любви.
В назначенный день нашего обручения престарелый мой дед Иван Мартемьянович Сысоев благословил меня, и мы с моей матерью и всем семейством Сысоевых поехали в Измайловский полк, где находился дом Железновых. Экипажи наши въехали во двор, где погрузились в глубокий снег по ступицу. Старушки наши объявили это "дурной приметой".
В комнатах ожидали нас священный причет и родственники невесты; тотчас же начался обряд обручения, и мать и брат невесты, Ефим Андреевич, благословили нас образом, хлебом и солью. Священник благословил наши кольца, и мы обменялись ими по его благословению.
8-го января отправился я один, без ассистентов, навестить свою невесту с приятными мечтами, что она, не стесняясь присутствием посторонних лиц, будет говорить со мною тем же самым очаровательным языком и слогом, каким она писала ко мне свои восторженные письма; не тут-то было.
Меня встретили две старшие ее сестры довольно сухо и объявили, что "Агафья Андреевна по нездоровью видеться со мною не может". Старушка, мать невесты, также не вышла ко мне, и я, просидев у них часов до 10-ти вечера, отправился домой на петербургскую сторону, по образу пешего хождения, так как, при моих, не слишком широких средствах, особой суммы на разъезды не полагалось.
Будь я несколько поопытнее, мне надобно было бы тотчас же уйти, но все к лучшему: я заставил этих господ смотреть на себя целый вечер, как на "Каменного гостя" и беспрестанно затрудняться, как и что со мною говорить.
12-го января "эта комедия разрешилась" бессовестным письмом ко мне Ефима Андреевича, с возвращением обручального кольца и моих писем. Этот господин писал мне, что он "с некоторого времени заметил, что сестра его постигнута какой-то печалью, что он, как брат и друг, убедил ее открыться ему, и узнал, что совершенный над нами обряд обручения она решилась допустить не от сердечного ко мне расположения, но единственно по принуждению матери и сестер своих; что брак наш совершиться не может, и что, наконец, он, возвращая мне кольцо и письма, просил прислать, для передачи сестре, ее кольцо с письмами".
Кольцо я тотчас же послал с г-ном Разводным, а о письмах отвечал, что "оставляю их для памяти, - на будущее время": мне хотелось попугать Железновых, что я могу передать эти нежные послания вновь завербованному жениху Агафьи Андреевны.
Потом дело объяснилось так. У Ефима Андреевича был другой брат, Яков. Он, окончив воспитание в Павловском кадетском корпусе, выпущен был в артиллерию, прослужил не более 3-4 лет в армии, вышел по нездоровью в гражданскую службу и с протекцией старшего братца, нашел себе теплое местечко по провиантскому ведомству.
Как умный человек, он не гнался на службе за суетными отличиями, но старался приобрести что-нибудь более существенное для жизни строгой экономией и любовью к порядку. В гражданской службе находился он тоже недолго, но успешно: в непродолжительном времени нажил небольшой, но изрядный казенный домик и живет в нем благополучно даже доныне.
Случилось так, что, во время моего сватовства, бывший командир артиллерийской роты, г. Дуссек, с которым Яков Андреевич служил и был очень дружен, приехал в Петербург и на другой же день после нашего обручения навестил Якова Андреевича, который отрекомендовал его своим родным, как друга и благодетеля по службе.
Дуссек очаровался моей невестой и, недолго раздумывая, как человек военный, попросил её руки.
Для семейства Железновых эта задача была нелегкая: старушка, мать Агафьи Андреевны, строго набожная, а также старшая сестра её, Александра Андреевна боялись страшных последствий гнева Божьего; но братья победили, и отказ мне был объявлен.
Я нисколько об этом не печалился; но не понимаю, что заставило Железновых созвать церковный причт и поднять со стен образ при нашем обручении? Почтеннейшему Ефиму Андреевичу просто нужно было сказать, что обстоятельства неожиданно изменились, и что родные, желая счастья сестре, не могут исполнить данного мне слова.
И зачем было отказ в письме наполнять самой отвратительной ложью, что "сестра его обручена поневоле", тогда как эта ложь ясно обнаруживалась собственными ее письмами? Брак Агафьи Андреевны с г-ном Дуссеком совершился в начале 1820 года.
Между тем, с незабвенной для меня, Лизаветой Николаевной случились почти такие же обстоятельства, как и со мной. Она была также обручена за того господина, которого я видел в саду Зиновьева; но брак не состоялся, хотя все было готово для свадьбы, и жених, профессор Царскосельского Лицея, не щадя ничего, дарил милую свою невесту дорогими материями и дамскими уборами.
Вдруг старичку, отцу Лизаветы Николаевны, Николаю Ивановичу пришла в нехитрую его голову мысль побывать в Царском Селе и взглянуть на житье-бытье своего будущего зятя. Он приехал туда неожиданно, вечером и, покуда о нем докладывали, вошел сам в столовую, где увидел приятнейшую семейную картину: хозяин с дамою, не первой уже молодости, но еще очень красивою, с малютками разных возрастов сидели за чайным столом.
Профессор, не желая лицемерить перед г-ном Карякиным, объявил ему чистосердечно, что "это его подруга и его родные дети, что обстоятельства не позволяют ему жениться на ней, но что он, женясь на Лизавете Николаевне, будет самым верным мужем для неё и в то же время другом госпожи, разливающей чай".
Старику, да и всей его семье, штука эта не понравилась, и Карякины принуждены были начисто отказать г-ну профессору от дому.
Так, "звезда моей любви", засияла для меня снова. Но финансовое мое положение далеко еще не дошло до такого размера, чтоб я мог принять на себя обязанности мужа и отца. Надо было работать всеми силами, чтобы достигнуть возможности осуществить сладостные мечты о соединении с Лизаветой Николаевной.