Продолжение записок петербургского чиновника Петра Ивановича Голубева
В 1847 году сын мой окончил, очень счастливо, гимназический курс. На выпускном экзамене ему дали первую серебряную медаль с надписью "Преуспевающему". Получив аттестат, сын мой тотчас же поступил С.-Петербургский университет по историко-филологическому факультету. Директор наш (здесь А. М. Княжевич) выпросил ему стипендию в 175 рублей сер. в год, и на это, по докладу министра (Ф. П. Вронченко), изъявлено было высочайшее соизволение.
В 1848 году посетила Петербург страшная холера, от которой в июне скончалась мать моя; вслед затем подвергся этой страшной болезни и я сам, но стараниями придворного доктора Фёдора Фёдоровича Риттиха, на этот раз, отделался от смерти.
В 1848, 1849, 1850 и 1851 годах труды по росписи были едва выносимы от развития дел, возникавших вследствие высочайшей воли "о строгом пересмотре капиталов, находившихся в распоряжении разных министров". С тем вместе Государь Император (Николай Павлович) всегда изъявлял высочайшую волю, чтобы "роспись непременно была оканчиваема к 1-му января наступающего года", хотя смета военного министерства получалась всегда почти в последних числах декабря.
Зная наперед, что наша работа перед окончанием росписи не может быть отсрочена ни на 24 часа, я обращался с просьбами в канцелярию военного министерства, и почтеннейший начальник тамошней бухгалтерии, теперь действительный статский советник Никанор Егорович Викторов, сообщал нам со всей готовностью и радушием, все необходимые о расходах военного министерства сведения, и таким только способом мы были в состоянии исполнять высочайшее повеление "об окончании росписи 31-го декабря".
В 1851 году Вронченко ездил за границу для поправления здоровья, но при возвращении оттуда в глубокую осень простудился, и хотя употреблены были всевозможные усилия, несмотря на его гигантские силы, смерть взяла свое, и он скончался в апреле 1852 года.
Управление министерством поручено его товарищу, Петру Фёдоровичу Броку, облеченному вскоре в звание министра финансов.
После бурь и ураганов, претерпленных мною при докладах Вронченке, наступило для меня время более счастливое. Сметы на 1853 год рассмотрены были благополучно, без всякого крика и шума, потому что Пётр Фёдорович понимал счётное дело гораздо лучше своего предместника. Роспись была утверждена в обыкновенное время, и мне с моим отделением исходатайствована была награда в 2000 руб. сер., из которых я получил в прежнем размере - 600 руб., а 1400 руб. были разделены бухгалтерам и прочим чиновникам.
В апреле 1854 года А. М. Княжевич оставил департамент и был возведен в звание почётного опекуна С.-Петербургского опекунского совета. Простясь с ним, мы все считали себя осиротевшими.
На место его, командиром нашим, поступил действительный статский советник Алексей Кириллович Ключарев, сын протоиерея Астраханского собора и магистр С.-Петербургской духовной академии.
Алексей Кириллович явился к нам в департамент 15 мая 1854 года и в этот день познакомился со всеми старшими чиновниками, почтив вице-директоров, гг. Севринова и С. М. Кобылина пожатием рук, чего удостоился и я.
На следующий день он позвал всех столоначальников, бухгалтеров и контролеров и пригласил их "признаться ему откровенно": - нет ли у кого из них залежавшихся бумаг или упущений по делам, внушив при том, что "гораздо лучше признаться в самом начале его вступления, нежели допустить, чтобы он сам или случай открыл за ним какие либо неисправности".
На этот раз таких грешников не оказалось. Далее он потребовал "образчики чистописания всех канцелярских служителей, со списком получаемого каждым из них жалованья". Рассмотрев все это со вниманием, он приказала правителю канцелярии составить докладную записку, в которой испрашивалось разрешение: "писцам, немеющим хороших почерков, уменьшить жалованье на 50 и даже на 100 руб. в год".
К несчастью, министр утвердил это "крайне бедственное для писцов предположение", может быть и дельное, применяя службу их - к найму рабочих, но несправедливое "в понятиях о достоинстве службы", которая никогда "без вины не отнимает того, что от нее приобретено". В этом случае открылось, что многие из писцов, не имевших хорошего почерка, были очень полезны для делопроизводства и потому лишь не имели штатных мест, что не было вакансий.
Из чиновников моего отделения никто не подвергся этой "проскрипции".
У нас были чиновники, определенные для усиления департамента, и на них, по особому высочайшему соизволению, производилась определенная сумма. Все эти господа, в том числе известный публицист Андрей Александрович Краевский, были уволены.
В это время у нас было два вице-директора, действительные статские советники, М. М. Севринов и С. М. Кобылин. Первый, заведовал распорядительными отделениями, и обязан был представлять министру, в докладной день нашего департамента, по средам, сведения "о состоянии касс государственного казначейства" и распределять свободные суммы для отпуска главным ведомствам, как-то: Комиссии погашения долгов, Военному и Морскому министерствам и Главному управлению путей сообщения.
Вскоре Ключарев взял на себя это распределение, и вице-директору, только осталось подавать к подписанию ассигновки по этому предмету и безмолвствовать перед министром.
Другой вице-директор (С. М. Кобылин) занимался собственно "по счетной части" и являлся к министру с представлениями годовых отчетов. Директор очень крепко взялся за эту часть. Он начал с того, что приказал "купить себе колоссальные счёты с крупными костями," на которых впрочем, вовсе нельзя было порядочно считать.
Алексей Кириллович скоро заметил, что С. М. Кобылин, был далеко не отличный делопроизводитель, и с него первого началось гонение. Оно скоро дошло до того, что директор, приглашая г-на Кобылина в общее собрание начальников счетных отделений, делал ему разные замечания и выговоры, едва ли, однако справедливые, и находил даже удовольствие подшучивать над ним.
Но отливались и волку овечьи слезы. Один раз министр, говоря о чем-то по росписи со мною, назвал нашего Алексея Кирилловича поповскими (принадлежностями), разумеется, не в его присутствии. Вообще, Петр Фёдорович Брок, превосходный бюрократ, был очень недоволен редакцией департамента под управлением Ключарева.
В конце 1854 года умер, от внезапного удара, всеми уважаемый, трудолюбивейший начальник 2-го отделения бухгалтерии Андрей Михайлович Кобьлин (брат виде-директора), а осенью 1855 скончался вице-директор Севринов.
Со мною, Алексей Кириллович Ключарев, был покуда в ладах.
В октябре 1854 я получил чин действительного статского советника и в феврале 1856 года утвержден вице-директором на место Севринова; в апреле 1857, на Пасху, был пожалован мне орден св. Станислава 1-й степени, возложенный на меня рукою директора.
Во все это время я пользовался постоянно благосклонностью министра, являлся при каждом докладе на тех же почти основаниях, какие введены были Ключаревым для Севринова, но сохранил "преимущество представлять доклады о росписи".
Все мое служебное время и очень часто целые вечера проходили в подписывании департаментских бумаг. Зрение мое начало ослабевать, и наконец, я не мог в пяти шагах разглядеть знакомого человека.
"Ревнивый к власти" Алексей Кириллович, терпеть не мог, чтобы кто-нибудь из его подчиненных, в присутствии министра, "выступал за пределы молчания". Он брал с собою к докладу начальников отделения только для того, чтобы, в случае вопросов министра, приискать в деле какую-нибудь цитату.
4 года, со времени поступления к нам директором Алексея Кирилловича, я был самым доверенными и надежным его советником и никогда не думал, чтоб он сделался ко мне холоден и неблагодарен, но, увы! "лучшее всегда хорошему злодей".
10 апреля 1858 года, в день Светлого Христова Воскресения, чиновники министерства финансов были обрадованы назначением нового начальника. Александр Максимович Княжевич, оставив наш департамент в звании директора, возвратился министром.
Первые доклады новый министр принимал в комнатах, где собирался комитет финансов. В субботу, около 3-х часов пополудни, курьер объявил, что "министр меня требует".
Я принят был его высокопревосходительством с особенным благоволением. Он сказал мне: "Петр Иванович, не желаете ли вы поработать со мною?".
Я поклонился министру и, поблагодарив его за великодушное приглашение, отвечал, что, при "всем желании моем воспользоваться предлагаемой мне высокой честью, не имею сил принять эту милость, при моих преклонных летах и по крайней слабости зрения".
Посмотрев на меня с какой-то недоверчивостью, Александр Максимович сказал: "Что вы Петр Иванович? Ведь я старее вас, но могу еще много трудиться".
- Я никогда не осмелюсь сравнивать свои бедные способности с дарованием и высокими способностями вашего высокопревосходительства. Одержав таким образом победу над своим честолюбием, я вышел из кабинета.
Ключарев дожидался в департаменте моего возвращения. Я рассказал ему о своем разговоре с министром, но не во всей подробности, а стараясь делать вид, что "министр хотел поручить мне одно постороннее дело, от которого я отказался по слабости зрения".
Но Алексея Кирилловича было провести трудно, и с тех пор обращение его со мною, всегда почти любезное, решительно изменилось.
Один из наших сослуживцев, начальник отделения Фёдор Антонович Миллер, издавна знакомый с членом государственного совета Прянишниковым, слышал от него, что Александра Максимовича спрашивали, как "он терпит в среде своих директоров Ключарева", и что он на это отвечал: "Так что же мне делать? В департаменте казначейства два вице-директора; один слишком стар для этой должности, а другой отказался по слабости зрения".
Первый доклад Ключарева со мной происходил в кабинете при библиотеке министерства финансов, где бывают собрания разных комитетов. Ключарев вошел к министру первый и вышел, имея багряное лицо, как раскаленное железо. Надо думать, что Александр Максимович сделал ему порядочный нагоняй "за неприличное обращение с чиновниками и жестокость с некоторыми из них".
Но "выправит горбатого могила, а упрямого дубина", говаривал наш старик экзекутор и казначей Чивилев.
Алексей Кириллович был весьма бережлив на "канцелярскую сумму", но только, как после оказалось, чрезвычайно дорого платил поставщику за бумагу; а впрочем, пособия из нее, беднейшим чиновникам, делались крайне редко; у нас трудно было выпроситься в отпуск на обыкновенный законный срок, 28 дней, но на два и более месяцев отпускали охотно, потому что жалованье в таком случае оставалось "в экономии департамента", и такими и тому подобными средствами, составлялись значительные остатки.
Директор сам назначал из них пособие двум вице-директорам, всем начальникам отделений, правителю канцелярии, начальнику архива и экзекутору, а прочим чиновникам раздавались награды по назначению начальников отделений, с большими, однако переменами по воле директора, который был не прочь исполнять просьбы знакомых дам и влиятельных лиц вообще.
Раздавались однако, не все остаточные деньги, и директор, во время бытности министром П. Ф. Брока, всегда оставляли свободными 2000 рублей. Эту сумму Петр Фёдорович обыкновенно "разрешал директору взять себе". Казалось, что эта проделка, при вступлении Александра Максимовича и после нахлобучки, данной директору, прекратится; но нет.
Ключарев подъехал и к новому министру с таким же расчетом, предоставляя остаточные 2000 руб. на "его благоусмотрение". Александр Максимович написал на докладной об этом записке резолюцию: "Разделить и эту сумму на чиновников".
Осенью 1859 года, вечером, меня заехал навестить племянник министра, Максим Дмитриевич Княжевич. За бокалом шампанского, говоря "о том-о сем", я высказал ему свою затаенную мысль "оставить службу" и обратился к нему с просьбой сделать для меня "величайшее одолжение", поговорить, при случае, с дядюшкой "о моей отставке, с пенсией, которая была бы достаточна на мое нероскошное, но безбедное содержание в старости".
Максим Дмитриевич взялся за это очень радушно. Недели через две он высказал мне следующий ответ.
"Я говорил с дядей о вашем желании оставить службу. Он удивился и спросил, что это значит? Я полагаю, продолжал Максим Дмитриевич, что у них нелады с Ключаревым. Пустое, сказал министр; теперь это довольно трудно: если я выпрошу у Государя порядочный пенсион Голубеву, то и другие два вице-директора, С. М. Кобылин и Григорьев, также будут просить об увольнении с пенсиями. Впрочем, подумаю".
Я очень быль благодарен Максиму Дмитриевичу за исполнение моей просьбы.
Между тем отношения мои к Алексею Кирилловичу с часу на час становились холоднее. Несмотря на груды доставшихся "на мое рассмотрение" бумаг, которые надобно было подписывать очень осторожно, он иногда поручал мне и некоторые посторонние дела, но докладывал министру исполнение по ним самолично. Так прошли 1859 и 1860 годы.
Еще со времени вступления Александра Максимовича на министерский пост, Алексей Кириллович взял, как "Атлант, все бремя дел на одного себя", и я уже не докладывал бумаг по росписи.
В 1861 году Алексей Кириллович пожелал отправиться с супругой и воспитанницей за границу и получил увольнение на 5 месяцев, а управление департаментом поручено было мне с Жуковским. Ключарев уехал в половине мая, - министр в начале июня. Первый, счел долгом, распустить разных делопроизводителей, в том числе правителя канцелярии, на продолжительные сроки, кого в отпуск, кого с поручениями ревизовать уездные казначейства и наконец, некоторых для излечения тяжких болезней.
Он, кажется, имел тайную мысль "доказать вселенной, что без него департамент наш существовать не может". Благодаря, однако, милостивое Провидение, дела наши шли благополучно.
В августе 1861 года скоропостижно скончался управлявший главным казначейством, г-н Кобылин. Все мы, члены и чиновники казначейства проводили Семена Михайловича "на вечный покой". Казначейские были уверены, что на его место непременно поступить должен был я, и забавно было видеть, как они выстроились на кладбищенской дорожке и творили мне чуть не земные поклоны.
Я внутренне смеялся на этот церемониал, вспомнив известную басню: "На утренней заре, в день праздничный, против иконы, сидела мышь на алтаре, и видя, что народ творит пред ней поклоны…" и проч.
Впоследствии "справедливейшее начальство" нашло чиновника, "более меня достойного" занять это место, на которое и возведен был председатель Лифляндской казенной палаты Матвей Осипович Лешевич; а меня, как "церковную мышь, оставили в когтях" Ключарева.
Со мною не сильно церемонились, тем более что я отказался от предложения поработать с министром, т. е. стать на степень, с которой можно шагнуть в директора. Но "разность" обязанностей директора с обязанностями управляющего главным казначейством - слишком велика.
Сравнивая их работы, первого можно применить к живописцу, а другого назвать маляром. Честный маляр "не возьмёт на себя обязанностей живописца и не откажется от своего искусства писать по трафаретке": так и я не отказался бы от должности управляющего казначейством, которого все действия направляются директором департамента.
Впрочем я утешался мыслью, что обещание подумать о моей участи, и что меня верно сделают, по примеру других, хотя членом совета министерства финансов; но не случилось и этого.
Мне оставалось только ожидать, что, при окончательной потере зрения, получу я, по уставу 1827 года пенсию, ничтожную для грешника, но слишком достаточную для праведника - 572 рублей серебром в год.