Продолжение записок петербургского чиновника Петра Ивановича Голубева
В августе 1837 года к нам (здесь департамент государственного казначейства) поступил аристократ, бывший управляющий в заемном банке, граф Александр Григорьевич Кушелев-Безбородко.
Он начал по-русски, с хлеба соли. Дмитрий Максимович (Княжевич) и директора прочих департаментов министерства финансов, канцелярии министра и все наши начальники отделений приглашены были к великолепному обеду, где за каждым гостем был особый слуга.
Ливреи слуг были двух гербов, красного - князя Безбородко и синего - фамилии Кушелевых. Обед проходил на "известной даче", находящейся на Выборгской стороне, на берегу Невы.
Накануне, граф Александр Григорьевич, принял департамент и спросил первого меня, вероятно, зная, что от моего отделения представляются срочные бумаги и ведомости к всеподданнейшим докладам. Первым его со мною, словом было: "Познакомьте меня с вашим отделением".
Я доложил: "Не позволите ли, ваше сиятельство, для предварительного обозрения предметов, относящихся к моему отделению, почтительнейше представить образцы срочных счетов, докладываемых Государю, и дело о составлении росписи на истекающий год?".
"Очень хорошо, потрудитесь прислать мне все это под конвертом", что я и сделал. Оно было очень удобно, потому что граф Александр Григорьевич, желая ознакомиться с делами и обозрев их предварительно, мог сделать мне все необходимые вопросы, тогда как, не видя их, он нескоро бы понял меня, и на мое разглагольствование потребовалось бы очень много времени.
Граф Александр Григорьевич был высокообразованный и, главное, добрый человек. Он имел диплом от московского университета на степень доктора этико-политических наук и, самое главное: получая с имений своих 900 т. р. асс. ежегодного дохода, сам собственноручно вел счета своим доходам и расходам.
В первые годы своего вступления к нам, директором, он много сделал добра департаменту. Чего не мог достичь Дмитрий Максимович Княжевич, то граф Кушелев-Безбородко испрашивал у министра (Е. Ф. Канкрин) скоро и легко.
Так он доставил прибавку счетным частям нашим до 85 т. р. асс. в год.
Из всех начальников отделений он обратил преимущественно внимание на Семена Михайловича Кобылина и на меня, потому что в моем отделении были бюджетная и кассовая части, а у первого отчетность государственному контролю и государственному совету. Часто требовал он нас к себе по утрам в свой городской дом (у Гагаринской пристани). За нами обыкновенно приезжала карета четверней с двумя гайдуками в алых ливреях.
Граф старался ознакомить нас с "принятой им методой счетоводства по его имениям", желая применить ее к счетам государственного казначейства. Сущность этой методы состояла в том, чтобы главный свод счетов всегда представлял верные итоги: назначение, приход, расход и наличности сумм, долги дебиторов и долги кредиторам.
Все, подверженные изменениям, цифры, например, назначения, - писались как в общем своде, так и частных счетах красными; неизменяемые: приход-расход и наличность - черными чернилами.
Мы докладывали, со своей стороны, что "находим этот порядок чрезвычайно удобным и постараемся ввести его, где окажется возможным". Это очень приятно было графу.
Вскоре по его вступлении к нам случилось одно очень экстренное и важное дело по моему отделению.
В 1837 году Государь Император (Николай I) поручил министру Канкрину объяснить Великому Князю Наследнику Цесаревичу (Александр Николаевич) "систему финансов империи" в виде лекции, в состав которой, потребовалось не слишком подробное, но обстоятельное объяснение государственной росписи.
Граф Канкрин приказал директору сделать по этому предмету записку или "объяснительное описание всех статей росписи", показав доход из налогов прямых: по окладам, в частности и годовое вступление по назначению росписей текущего года; налоги косвенные, по способу взимания, с обозначением общей годовой бюджетной цифры каждого наименования.
Прочие неопределенные и случайные доходы приказано было показать "по соображению с отчетами последних лет", объяснив, "по каким именно случаям они поступили и поступить могут". Расходы росписи следовало разделить так:
- содержание высочайшего двора и духовенства;
- платеж долгов;
- народное образование;
- издержки на сохранение внешней и внутренней безопасности государства;
- на взимание доходов;
- пути сообщения и публичные здания;
- содержание контроля и почт.
Каждая из этих главных статей должна была иметь свои подразделения, чтобы дать ясное понятие обо всех видах государственных расходов.
Дело это, граф Александр Григорьевич, возложил собственно на меня, и как он этим очень спешил, то надобно было заниматься день и ночь в продолжение двух суток. По окончании всей этой работы составилась очень порядочная, по числу листов, книжечка.
К величайшему моему счастью, и директор, и министр остались вполне ею довольны, тогда как, зная до какой высокой степени доходили, в подобных делах, сведения министра, я очень боялся неудачи.
Другой экземпляр этой книги, очень чисто переписанной, хранился у меня в департаменте; но эту книжку какие-то злодеи, не украли, а так себе, - тихонько взяли и унесли домой.
Роспись на 1838 год под надзором министра совершилась благополучно.
Великодушный граф Александр Григорьевич не оставил без особенного уважения трудов по описанию росписи и исходатайствовал мне награду необыкновенную: я удостоился получить, в чине 7 класса (надворного советника) орден св. Владимира 3-й степени, кроме того 1000 р. асс. единовременно.
В докладной записке об ордене сказано, однако же, что "он жалуется за участие в трудах по составлению росписи", так как неудобно было бы просить награды за труд по описанию ее, порученный собственно министру.
За роспись 1839 года и отчетность за 1836 и 1837 годов было исходатайствовано графом директором, небывалое прежде, денежное награждение мне и обоим братьям гг. Кобылиным по 5000 р. асс.; с легкой руки графа Александра Григорьевича, начали испрашивать у Государя денежные награды каждый год всем начальникам отдедений по росписи и отчетности, но не в таком уже размере, а не выше 2000 р. асс. или 600 руб. серебром, и с тем вместе, в этой монаршей милости участвовали, по соразмерности званий, бухгалтера и прочие чиновники.
Это продолжалось 10 лет и прекратилось при министре графе Вронченке, на докладе которого, о том же награждении, последовала высочайшая резолюция в январе 1840 года: "Делали свое дело; дать половину и впредь не представлять".
В 1841 году, по случаю "переложения ассигнаций на серебро", высочайше учреждена была, в министерстве финансов при департаменте Государственного казначейства комиссия, составленная из депутатов всех министерств и управлений, под председательством нашего директора, для переложения на серебро всех штатов.
Цель этой комиссии состояла в том, чтобы "каждый определенный оклад переложен был в круглой, сколько возможно, сумме, для удобнейшего деления на третные и месячные части; чтобы разные вычеты, следующие в инвалидный и пенсионный капиталы, также удобно делились без мелких долей копейки и чтобы, наконец, переложение сделано было, сколько позволит возможность, без ущерба для казны и чиновников".
Управляющим делами этой комиссии был сделан я.
Она продолжалась более года и навлекла мне множество хлопот сверх обыкновенных занятий по должности. Соглашение мнений разных депутатов, составление журналов, извещение министров и главноуправляющих о постановлениях комиссии; опубликование через Правительствующий сенат переложенных на серебро штатов и в некоторых статьях испрашивание разрешений комитета министров.
Некоторые, слишком мелочные расчёты, которые комиссия обязана была проверить, например, переложение разных такс, военных табелей, вещевого довольствия войск, кормовых денег и проч. терзали нас своей "меледой" и подробностью.
Но, в этом, чрезвычайно многотрудном деле, были мне превосходными помощниками бухгалтеры моего отделения гг. Сапожников и Шемадамов. Последний, человек с отличными дарованиями, изобрёл средство к облегчению расчетов наших.
Посредством его таблички можно, очень легко, перечислять какие угодно цифры серебряных денег на ассигнации и с таким же удобством обратно переводить ассигнации на серебро.
С некоторой привычкой, чиновники делали таким способом, переложение очень скоро, но не всякий мог приобрести эту привычку; это удавалось только людям, способным к головному счислению (здесь считать в уме).
Об этом, счастливо придуманном способе, я довел до сведения графа Александра Григорьевича.
Он велел Шемадамову сделать при себе перечисление какой-то большой ассигнационной суммы, и даровитый Шемадамов объявил ему в тот же момент сумму, которую она составит на серебро. Граф не поверил, полагая, что это "какой-нибудь фокус"; разделил данную сумму сам на 350 и убедился, что способ этот превосходен.
С тех пор он обратил на Шемадамова особенное внимание, но, к несчастью, не мог ничего сделать этому отличному чиновнику, кажется потому, что отношения директора к министру несколько изменились, по каким-то неслужебным обстоятельствам.
Мы все, подчиненные графа Александра Григорьевича, любили его как своего благодетеля; один я оказался ему неблагодарным, от предосудительной вспыльчивости и нетерпеливости своей. "Покаюсь" в этом.
В 1842 году надо было избрать в Государственном казначействе разные свободные капиталы до 8 миллионов руб. сер. для обращения в состав неприкосновенного фонда, предположенного для обеспечения хода в народном обращении государственных кредитных билетов.
На совещании с Василием Степановичем Басиным о том, какие капиталы должны быть обращены в состав этого фонда, директор употребил все присутственное время, 13 сентября 1842 года, и приказал мне написать немедленно, по их соображениям, нужные бумаги.
Занявшись этим тотчас же, я заметил, что "не все суммы, которые на этом совещании избраны, могли быть взяты в состав фонда", так как некоторые капиталы получили уже все или частью назначения, высочайше утверждённые Государем Императором, почему и следовало соображения наших командиров изменить.
Я заготовил все, по этому предмету, довольно сложные и большие бумаги и, считая своею обязанностью доложить их предварительно г-ну Басину, отправился к нему на квартиру в 7 часов вечера, но мне сказали, что "он в церкви"; потом еще в 9 часов объявили, что "он прогуливается и когда возвратится неизвестно"; после того ходил к нему в 10 часов объявили, что "спит, а будить не смеют": был и поутру, но мне сказано, что "Василий Степанович желает объясниться в департаменте со мною", а в департамент, его превосходительство, пожаловал от обедни, когда приехал и сам директор, то есть во втором часу, и спешил отправиться вместе с Басиным, к министру.
Я представил графу свои бумаги. Начав их мельком рассматривать, он увидел одну сумму 56 т. руб., которую он считал слишком мелкой и, остановясь на этом, объявил, что "бумаги мои никуда не годятся и что я, когда дело идет о 8000000 руб. сер., пишу о такой ничтожной сумме, как 56 т. руб. серебром".
Мне это показалось крайне обидным, - тем более что все начальники отделений были в общем собрании, перед докладом, в комнате присутствия. При том "злой дух" внушил мне, что "если я проглочу этот выговор безмолвно, то за этим останется терпеть и тогда, если аристократу вздумается плюнуть мне в глаза".
Я задрожал, слезы явились у меня на глазах, но почтительнейше доложил графу, что "о 56 тысячах написаны слова не мои, а позаимствованы, в точности, из "подлинного высочайшего повеления"; основание же, по которому неизбежно было "отступить от назначений", сделанных на вчерашнем совещании, я всячески старался довести до сведения Василия Степановича, и для того несколько раз являлся к нему, чтобы предварительно показать свою работу, но не был принят его превосходительством.
Граф, пересмотрев опять все бумаги, начал их скреплять одну за другою.
Когда он окончил подписи, я, в величайшем смущении, доложил ему: "Ваше сиятельство, я, прослужив 32 года, никогда не получал выговор за работу, но всегда имел я счастье пользоваться признательностью начальства и вашей в особенности; а потому испрашиваю великодушного прощения в том, что горе свое, в настоящем со мною случае, не имею силы перенести и скрыть от вас и моих товарищей".
С этим словом я вышел из комнаты общего присутствия; а граф Александр Григорьевич, вскочив со своего места, взял меня под руку и начал ходить со мною по отделению, делая разные вопросы, касавшиеся этих бумаг, но не сказал ни одного слова в извинение своего опрометчивого выговора.
Вслед за тем другой весьма неприятный случай явно охладил расположение графа ко мне и моему отделению.
Он увлекся какою-то страстью вводить "разные формы счетов и табелей", ненужных вовсе для службы, но и довольно затруднительных.
Приехав однажды в департамент, по своему обыкновению, около часа пополудни, он пришел к нам в 1-е отделение и обратился с приказанием ко мне и Шемадамову, чтобы "мы сделали табели на больших александрийских листах, из которых можно бы было видеть ежемесячное поступление доходов и выполнение расходов", - суммы, высланные в Главное казначейство из казначейств уездных, суммы, остающиеся в недоимке из доходов, недоплаченные расходы и ожидаемые еще к высылке в казначейство.
Я удивлялся, отчего "граф, пробыв у нас директором около 6 лет, не мог заметить, что, по отдаленности наших отчетных смет, подобные сведения не могли быть никогда получаемы к удобным для наших соображений срокам", что "эти месячные сведения всегда были бы и неполны и неверны, что к тому времени, когда могли они быть доставлены, оканчиваются и сами годовые отчеты по всем оборотам Государственного казначейства" и что, наконец, "заведение этих новых табелей, было бы для тружеников-чиновников, "совершенной казнью Данаид", так как "цифры в этих табелях надобно было беспрестанно переменять и часто сами табели переписывать".
Но граф, нисколько не думая об этом, требовал, чтобы "в табелях показывались цифры: "неизменяемые" черными чернилами, а "предполагаемые красными".
Я улыбнулся, совершенно, против воли своей. Граф строго на меня взглянул и, не окончив с нами, ушел в свой кабинет. Говоря об этом, я проклинаю свою неуместную, хотя, "не умышленную улыбку"; ибо граф, несмотря на "капризы большого барина", за свое великодушие и старание обо всех нас заслуживал глубочайшее почтение и признательность целого департамента.
Можно было бы, не входя в большие диспуты, завести эти табели, и потом прекратить их, ибо скоро сам граф убедился бы "в совершенной невозможности выполнения его плана".
Тем досаднее казалась мне моя "безумная улыбка", что наступило время определять моего сына в гимназию: при благорасположении ко мне начальства, его тотчас бы приняли туда на казенный счет, но рассердив графа, я мог опасаться отказа.
Поэтому я не осмелился просить директора лично, а обратился к одному из наших начальников отделения, управлявшему конторою по имениям графа, г-ну Виноградову, который взял это дело на себя с удовольствием. Я желал определить сына во 2-ю гимназию, слыша много хорошего об ее преподавателях.
Граф дал мне знать, что "он готов это сделать", но велел меня спросить: почему же я не желаю поместить сына в 1-ю гимназию?
Я отвечал, что "готовлю своего сына не для высшего общества и более надеюсь на преподавателей 2-й гимназии". В августе 1842 года было исходатайствовано высочайшее повеление об определении сына во 2-ю гимназию, с платой за него из казны 214 р. 28 к. и единовременно, - на обзаведение 14 р. 28 коп.
Мы с сыном поехали к графу на дачу благодарить его, и он принял нас очень благосклонно.