Продолжение записок петербургского чиновника Петра Ивановича Голубева
Одна из труднейших финансовых задач того времени состояла в приискании средств к снабжению наших заграничных армий звонкой монетой. Для этого, по распоряжению, бывшего тогда министром Гурьева (Дмитрий Александрович), открыты были во многих губерниях обмены золота и серебра на ассигнации, конечно, с предоставлением некоторой выгоды продавцам монет, к ущербу казны, но как "нужда деньгу родит" (по русской пословице), был открыт на С.-Петербургском монетном дворе прием металлов от вольноприносителей, также с платой за золото и серебро ассигнациями.
В Пруссии учреждены были банковские обменные конторы, которых главная цель была "принимать от военнослужащих часть их содержания ассигнациями для пересылки семействам их в Россию", через что открылась возможность на выполнение значительной части военных расходов также банковыми ассигнациями, тогда как без того трудно и даже невозможно было бы водворить обращение сих последних в немецких землях.
Как бы то ни было, но честь нашему русскому министру, что он со славой вышел из величайших финансовых затруднений. Странно однако же, что этого господина все вообще сословия не любили, чтобы не сказать ненавидели. Он подписывался на бумагах "Д. Гурьев"; над ним смеялись, переменяя первую букву имени ругательно.
Эта незаслуженная ненависть возникла еще до войны с Наполеоном. При Гурьеве остановлены были платежи долгов военно-сухопутного и морского департаментов за разные поставки в казну, и лишь незначительные суммы разрешаемы были к выдаче разным небогатым поставщикам, а "удовлетворение прочих кредиторов отложено было на неопределенное время", и их претензии вносимы были, впредь до возможности уплат "в долговую ведомость".
Потом Дмитрий Александрович не слишком-то милостиво поступал с должниками казны: он круто взыскивал с них казённые недоимки, не обращая внимания на вопли их, что "казна сама не платит им огромные суммы по долговой ведомости".
Вельможи не долюбливали Дмитрия Александровича за чрезвычайную скупость в распоряжениях государственными суммами.
К величайшей досаде их, император Александр I, зная тягостное положение финансов, дал Гурьеву огромную власть, и он, как видно было из текущей переписки, не входил в споры с другими министрами и не тратил "троп и фигур" на доказательства о невозможности возложить на Государственное казначейство какой либо, иногда, затейливый расход, а останавливал его одним своим могучим словом: "не могу".
Жаловались на него Государю, но безуспешно. Так, после войны 1812 года, по милосердию Государя, учреждена была, под председательством известного поэта, бывшего пред тем министром юстиции, И. И. Дмитриева особая комиссия для единовременных, безвозвратных пособий беднейшим жителям Московской столицы.
Предположено было, по просьбам бедных, составлять списки, с назначением каждому из них выдачи по усмотрению комиссии. Списки эти препровождались при именных высочайших указах к министру финансов с повелением выдать исчисленные по ним суммы.
Таких высочайших именных указов получено было Гурьевым всего 27, и требовалось по ним денег около 3,5 миллионов; по некоторым спискам он выдал до 300 т. р., а все прочие, более 20, остались без всякого исполнения. Дмитриев жаловался, и Государь приказал Гурьеву немедленно донести, на каком основании эти указы остались без исполнения.
Наш Дмитрий Александрович, в докладной записке Его Величеству с одной стороны сослался на финансовые немощи, а с другой доказал как 2х2=4, что назначенные комиссией пособия до того мелочны, что никакого никому существенного пособия доставить не могут (10, 15, 25, 50 и изредка до 100 р.), а между тем, составляя в сложности 3,5 миллиона, крайне обременили бы казну при неотложном выполнении других расходов.
Дело это высочайше повелено оставить без последствий.
Слава русского оружия досталась не даром: войны Екатерины II, Павла 1-го и Александра по 1808 год истощали финансовые средства, и уже встречены были крайние затруднения покрыть роспись обыкновенных расходов на 1810 год.
Гурьев, после военной тревоги, употребил все дарования свои для приведения дел в возможный порядок. В 1817 году учреждены: Коммерческий банк (и торговля оживилась), Комиссия погашения долгов (и претензии, записанные в тяжкое для казны время в "долговую ведомость", внесены в государственную долговую книгу с платежом казенным кредиторам 5 и 6 процентов с 16 апреля 1817 года).
Таким образом граф Д. А. Гурьев был первым министром, который ознакомил наше общество с правильным оборотом фондов, так как билеты Комиссии погашения долгов, приносящие проценты по желанию своих владельцев, могли всегда обратиться в наличный капитал посредством продажи по биржевому курсу.
Граф Д. А. Гурьев управлял министерством финансов и уделов, быв с тем вместе и президентом Кабинета Его Величества, неся трудности первого звания с 1 января 1810 по 10 апреля 1823 года, когда сменил его Е. Ф. Канкрин. Смею сказать, что если можно графа Гурьева в чем-нибудь упрекнуть, так разве в следующем случае, допущенном вскоре после Отечественной войны.
Множество выпущенных в народное обращение ассигнаций не давало графу Гурьеву покоя. Наша 5 рублевая ассигнация стоила тогда только 1 р. 25 к. серебром. Каково было тогда людям, получавшим содержание по штатам блаженного времени, когда на пятирублевую бумажку можно было купить, что вздумал на 5 целковых? А чем бы можно эту беду поправить?
Разумеется, производить содержание военнослужащим и гражданским чинам не бумажками, не 1 р. 25 за 5 на серебро, а 5 за 5; но на это не было средств. Однако же надобно же было сделать что-нибудь для возвышения достоинства упавших бумажек.
Вот наш Дмитрий Александрович и ухитрился: испросил закон, чтобы отнюдь не принимать в казну подати звонкой монетой, а не иначе, как одними ассигнациями. Министру казалось, что народ, нуждаясь в последних для вноса податей, естественно будет ценить их дороже и что с тем вместе дороговизна сделается не столь тяжелой. Что ж вышло?
Все выгоды этой "нелепой" меры обратились в пользу менял; явился ажиотаж: кроме высокой цены на каждый целковый, надо было порядочно приплачивать, покупая бумажки на серебро для вноса податей, а недоимки больше прежнего стали увеличиваться от затруднения получать ассигнации. За всем тем, поставляю себе за честь, принадлежать к небольшому кружку людей, которые чтут память графа Гурьева.
Обращаюсь к обстоятельствам моей службы с открытия департамента Государственного казначейства.
Мы с Алексеем Семеновичем Куликовым поступили во 2-е распорядительное отделение, о производстве расходов по министерствам Военному, Морскому и Иностранных дел. Начальником этого отделения сделан был прежний мой командир Александр Семенович Зыбелин. При распределении комнат для отделений случилось досадное обстоятельство.
В отделении Зыбелина положено штатом два стола: 1-й для Военного министерства и 2-й для министерств Морского и Иностранных дел; но для помещения этих двух столов, досталась по распределении, комната, где они уместиться не могли, и потому поставили один только стол, в котором соединили дела всех трех министерств.
На мою долю досталось вести счет о суммах, отпускаемых Военному министерству по государственным росписям. Генерал Иван Иванович Розенберг не был расположен ко всем чиновникам, служившим "в бывшей экспедиции" по части сотоварища его, Миллера (Александр Иванович), но в особенности не любил нашего столоначальника Куликова.
Вскоре после открытия департамента, Розенберг потребовал от 2-го распорядительного отделения некоторых довольно сложных соображений по расчету с Военным министерством. Мы поторопились и, по новости, представили счет не совсем правильный. Зыбелин его докладывал, но сбился с толку.
Иван Иванович потребовал меня с генеральным счетом или "мемориалом об ассигновках Военному министерству сумм"; начал спрашивать, сколько, откуда и по чьим требованиям отпущено, сколько все это составило на известный годовой срок и сколько осталось восполнить сумм на следующие за тем сроки.
К великому моему счастью, я не сбился в ответах; он заставлял меня складывать на костяных счетах разные итоги, я положил их верно; и с тех пор по расчетам с Военным министерством, он имел уже дело всегда с одним мною. Для меня этот случай прошел, слава Богу, благополучно, а бедному Александру Семеновичу Куликову за меня порядочно досталось.
С тех пор, Розенберг, обращался к начальнику отделения с приветствием: "зачем же врать-то?". И это было при множестве свидетелей в огромной зале (в этой зале в мое время оставался еще в правом углу признак небольшой двери, из которой бывший генерал-прокурор князь Вяземский спускался по лестнице в тюрьму тайной экспедиции, пытать государственных преступников), где помещалась наша обширная бухгалтерия.
Бедный Александр Семенович Зыбелин вполне страдал от жестокости выговора, но на меня не сердился. Он знал, что я "не от нерадения, но по новости не понял порядочно приказания".
Это прошло, но вслед за тем случилась со мною новая беда: я сделал капитальную ошибку в расчете о суммах, определенных по росписи 1821 года, "на содержание военно-учебных заведений".
В этот раз я был спасен каким-то чудом. Если бы ошибка моя сделалась известной директору (И. И. Розенберг), то, при свойственной ему строгости, не удержаться бы мне, не только во 2-м распорядительном отделении, но, вероятно, меня пригласили бы даже выйти из департамента.
Ошибка эта составила "передачу в военное ведомство сверх положения до 70 т. рублей" и оказалась при расчётах с ним за майскую треть 1821 года. Открыта она была самим мной. Если бы, оробев, я объявил ее кому-нибудь, она наделала бы много шуму; но я решился, до поры до времени, помолчать, терпел несколько дней бессонницу; во время своих бессонных ночей советовался с подушкой и наконец, нашел средство, при расчете за сентябрьскую треть 1821 года, поправить этот промах.
Доказав в "особо сделанном примечании", что эта сумма Военному министерству не принадлежала, а напротив от него надобно было получить Государственному казначейству столько же, т. е. 70 т. рублей для выдачи их на высочайше предназначенный расход, и что следовательно военным департаментам отпущено более назначенного годового размера до 140 т. рублей, я удержал эту сумму при окончательном, за 1821 год, отпуске денег.
Благодаря Провидение, против этой статьи никакого спора с военной стороны не было предъявлено.
Розенберг неоднократно приказывал мне, мимо начальника отдаления, исполнять экстренные, хотя не весьма важные бумаги, и постоянно был мной доволен, напротив того, оказывая обидное невнимание к Александру Семеновичу Зыбелину и г-ну Куликову.
Однажды последний, во время болезни начальника отделения, представил директору "проект какой-то записки" в Комитет министров. Когда Александр Семенович выздоровел и явился в департамент, генерал отдал ему черновую записку с комплементом: "Посмотрите, что это такое ваш Куликов наплел?". И многим другим чиновникам разных частей доставалось не лучше.
Иван Иванович Розенберг не был злым и недоброжелательным человеком, но не мог удерживаться в законах приличия, принимая все "слишком горячо к сердцу". Ему казалось, как оно впрочем, и было в самом деле, что чиновники очень избаловались в экспедиции под начальством Лубьяновича и Миллера.
У первого, за самую большую по службе вину, другого наказания не было, как разругать в дребезги крепкими русскими словами. Так он приветствовал, между прочими, одного бухгалтера, который представил ему какой-то неуклюжий счет: "Ах ты, лабазник... такой-сякой".
Напротив того, наш добрейший начальник Александр Иванович Миллер, имея дело только с чиновниками строго испытанными в знании дела и вполне благонадежными, не обращал на других почти никакого внимания. Они приходили к должности, когда хотели, и никто с них не взыскивал, так что иные целое лето проводили на дачах, являясь изредка в экспедицию для того только, чтобы не исключили их из расписания о выдаче жалованья.
Отчетность экспедиции была страшно запущена. Новое учреждение застало неоконченным в 1821 году отчет о государственных доходах и расходах за 1811 год.
Правильная ревизия губернских счетов и общая отчетность Государственного казначейства начались с 1819 года, несмотря на интервал 8-ми лет. Это был гигантский труд для всех счетных частей, особенно для контролёров, обязанных предварительной поверкой губернских ведомостей и составлением из них по каждой губернии отдельных счетов, для внесения в общие генеральные отчеты 2-го и 3-го отделений бухгалтерии.
Само собой разумеется, что для 2-го отделения нужно было держаться только тех данных, которые были представлены Казёнными палатами, не ревизуя правильности их: иначе не было бы никакой возможности согласить цифры, будущего отчета за 1818 год с отчетом 1819 года. На это последовало разрешение Государственного Совета, и с тем вместе поставлено департаменту "в обязанность за новейшее, с 1819 года, время включать обороты по строгому предварительному обревизованию губернских счетов".
В таком положении, требовались усиленные занятия по утрам и вечерам. Этого мало, директор приказал журналом, чтобы "все чиновники являлись к должности не позже 9 часов утра", при чем объявлено, что "приходящие после этого срока будут сочтены не бывшими вовсе; а за небытность у должности, без представления законных причин, положено виновных в том исключать из департамента".
Хождение не позже 9 часов было обязательно для всех отделений, от столоначальника, бухгалтера и контролера до последнего канцелярского служителя. Приход чиновников, поручено было директором "записывать в особую книгу", веденную помощником экзекутора. Это был для всех нас очень страшный человек, некто г. Тушмалов, истый армянин, с огромным смуглым лицом, неумолимый, точный, как стоявшие возле него часы-регулятор, мимо которых нельзя было пройти никому из нас.
Всякий, прежде нежели возьмётся за перо, должен был записаться у Тушмалова. По представленной им в июле 1823 года ведомости, 29 чиновников были исключены "за нехождение к должности". Они большей частью были у должностей, но являлись несколькими минутами позже 9-ти часов и когда роковая тетрадь Тушмалова заперта уже была в ящике.
Сам директор приезжал в департамент, почти всегда, в 8 часов, а в докладные дни даже в 7. Обыкновенно его встречали экзекутор с помощником, и он садился в углу большой залы, где помещались оба отделения бухгалтерии, состоявшие из 40 или 50 чиновников.
Как упражнения их директор видел лично сам, и невозможно было у него на глазах сидеть без дела, то, при неимении иногда занятий, приходилось иному лицемерить и писать "сухим пером", чтобы выиграть "доброе о себе мнение" начальства. По той же самой причине пришлось всем чиновникам бухгалтерии являться к должности не к 9, а к 8-ми часам утра, чему должен был следовать и я, так как Иван Иванович нередко требовал меня с военными расчётами тотчас по своем приезде.
Вскоре вошло в общий обычай приходить в департамент всем вообще к 8-ми часам утра.
Экзекутор наш, человек тогда очень пожилой, Иван Максимович Чивилев, известный в свое время почти всему городу, был всегда с директором на дружеской ноге; он обыкновенно распечатывал, в присутствии Ивана Ивановича, все конверты и подавал ему полученные бумаги, рассказывая с разными прибаутками "новости по департаменту и казенному дому", где было много квартир для чиновников. Рассказы эти были вроде следующего.
"В нынешнюю ночь, ваше превосходительство, я почти не спал. Отчего же? Да у бухгалтера NN была музыка, вечеринка что ли, повара готовили, гостей было много; плита горела всю ночь, вот и думается, погашен ли порядочно огонь, ведь сохрани Бог от пожара! Так что же Иван Максимович, вы заливали огонь-то? Нет, ваше превосходительство, не заливал, а ходил все по двору, покуда видел, что все огни в доме погашены".
В самом-то деле, музыка совершалась на каких-нибудь фортепьянах с аккомпанементом на пяти рублевой скрипке, какого-нибудь любителя чиновника; готовили не повара, а сама хозяйка с кухаркой; в гостях же были сослуживцы хозяина с женами и дочерьми, которые по этой музыке пускались в пляс.
Эти рассказы имели иногда и свои скверные последствия. Случалось, что при разделе остатков канцелярской суммы на пособия, директор надписывал против иного чиновника, что "по случаю производства его в чин (данный не за отличие, а в обыкновенный срок) награждение ему не назначается; а и чин-то объявлен бедняку с год тому назад". Начальнику же отделения директор объявлял, что "этому чиновнику награждена не нужно, так как он и без того весело живет".
Увечный, двугорбый генерал Иван Иванович Розенберг садился не без труда на очень высокий табурет, и за всем тем из-за стола видна была только его голова, в которой, впрочем, и была вся его сила. Раз как-то разговор "о новостях" начался с какого-то кутилы чиновника, о котором Иван Иванович выразился, "что тот еще молод и может исправиться".
"Нет, ваше превосходительство, - отвечал Чивелев, - исправит горбатого могила, а упрямого дубина". Правда, Иван Максимович, - сказал Розенберг.
После подобных разговоров он всегда начинал пересматривать ведомости казенных палат и делал свои "превосходные" примечания, в виде резолюций, карандашом, над самыми статьями ведомостей:
- то приказывал немедленно писать губернаторам об усилении мер к взысканию недоимок, где они поступали неисправно;
- то заставлял исправлять действия палат, если находил их неправильными;
- и потом рассматривал очень большие приложения к ведомостям о суммах состоящих в особом хранении;
и когда находил между ними такие, которые принадлежали Государственному казначейству, но без достаточной причины показывались в особом хранении - горе было контролеру, ревизовавшему эти ведомости!
Директор призывал его к ответу, и если ответ был не удовлетворителен, то делопроизводитель выслушивал всегда "полновесный выговор", который пронимал виноватого до слез, и потому каждый контролер, потребованный для подобных объяснений, идучи к столу (прозванный в шутку "эшафотом") главного нашего начальника, дрожал, как "осиновый лист"; да не меньше робели и сами начальники отделений.
Зато, подобной строгостью, был дан превосходный ход делам, с величайшей пользой для службы.