Продолжение записок петербургского чиновника Петра Ивановича Голубева
Кроткое, благотворное начальство над нами Антона Ивановича Миллера оканчивалось: самое название "Экспедиция о государственных доходах" уничтожалось: она получила, с ее преобразованием, титул Департамента государственного казначейства.
В высших чиновничьих кружках давно уже поговаривали, что очень странно, между кавалерами (департаментами) видеть даму (экспедицию).
Оба наши старшие советника, Миллер (Александр Иванович) и Розенберг (Иван Иванович), получили генеральские чины. Розенберг, имея в своем распоряжении части, относившиеся к составлению государственной росписи и всей временной и постоянной отчетности по Государственному казначейству, получил явное преимущество в мнении министра, и еще в начале 1820 года не было никакого сомнения, что он будет директором департамента.
Это был маленький, двугорбый человек, но господин чрезвычайно энергический и в высшей степени трудолюбивый. Этих же качеств, т. е. расторопности и прилежания, он требовал от всех и каждого из своих подчиненных. Чиновники боялись его как огня. И точно, под его начальством и моя служба обратилась "чуть не в каторгу". Но претерпевший до конца, говорит Св. Евангелие, спасен будет.
Г-н Миллер не забыл заслуг подведомственных ему чиновников: еще в 1819 году столоначальника нашего, Александра Семеновича Зыбелина, сделали младшим советником; В. Ф. Миронова поместили исправляющим должность столоначальника, по части Розенберга; из старых работников, "не белоручек", остался в 3-м столе один я.
Другие обыватели его были: гг. Клементьев (Никтополион Михайлович), впоследствии Витебский гражданский губернатор, Журавлев и Кухнов. Журавлев боялся чернил, потому что можно было замарать ручки, которые иногда показывались в аристократических гостиных; а Кухнов был величайший комик, чтобы не сказать шут.
В 1820 году последовало приказание будущего директора, чтобы все, накопившиеся в 19-ти столах экспедиции, оконченные дела сданы были немедленно в архив.
У всех столоначальников их было много, и в нашем 3-м столе целая пропасть (об ассигнованных на разные военные надобности суммах, о долгах Военного и Морского министерств и проч.), а работников годных для пересмотра и сдачи этих дел были я и только что вновь поступившие на службу два канцелярских служителя, Терентьев и Разводный; но они могли только переписывать. При всем том, мы сдавали дела с большим успехом.
При пересмотре их я, между прочим, нашел одно такое "страшное дело", что не знал, как и объявить о нем Александру Семеновичу. Смысл этого дела был вот какой.
Полковник Беттихер (Густав Иванович), сдавая, кажется, бывший 11 егерский полк вновь назначенному полковым командиром полковнику Горихвостову (Александр Захарович), задолжал казне в полковые суммы и за неявившиеся вещи 20000 р. и не мог их заплатить немедленно.
Император Александр I, во внимание к отличной службе Беттихера и примерной его храбрости во время Отечественной войны, приказал заплатить за него эту сумму в полк из Государственного казначейства с тем, чтоб он дал новому полковому командиру на эти 20000 рублей долгое обязательство, а последний возвратил бы их в Государственное казначейство.
Деньги отпущены были в военное ведомство в 1818 году, а обязательство доставлено к нам в экспедицию в 1819 году. Мы должны были препроводить этот акт к местному начальству той губернии, в которой Беттихер находился, для своевременного взыскания; но этого в свое время сделано не было, от того что на место Александра Семеновича поступил надворный советник Куликов.
Он обыкновенно принимал входящие бумаги; получив отношение военного министра, с приложением долгового обязательства Беттихера, он отдал его чиновнику Терентьеву, для внесения в настольный реестр, а тот аккуратно пришил ее к делу, самое же обязательство, как денежный документ, оставил для хранения с другими такими же бумагами, в особом сундуке, за которым, по введенному издавна порядку, наблюдал правитель канцелярии Рыбаков.
Видя, что казённые деньги, за не предъявлением долгового акта в свое время к взысканию, могли пропасть, и, не зная, что с этим делать, я положил это, назначенное к сдаче в архив, дело на рассмотрение Александра Семёновича Зыбелина (он до открытия департамента был оставлен наблюдать за действиями третьего стола).
Этот добрый человек был впрочем, пребольшой трус. Прочтя дело, он захворал от мысли, что его, как бывшего производителя, могут за упущение заставить внести эту сумму в казну. Однако, все это окончилось жестокой головомойкой новому нашему столоначальнику Алексею Семеновичу Куликову.
Его обвиняли за то, что он не позаботился дать этому взысканию своевременно ход, о взыскании же денег с Беттихера поднесли графу Гурьеву (Дмитрий Александрович), нашему министру, отношение к губернатору; он подписал, и беда наша закрылась навсегда листочком бумаги, т. е. этим отношением министра к губернатору, а если б министр обратил на это внимание, то вышло бы очень плохо, даже для самого старшего советника Миллера.
Алексей Семенович Куликов был учителем детей г-на Миллера, и понятно, что при своих педагогических занятиях, только числился на службе, не имея возможности заниматься делопроизводством, при всем желании быть "полезным чиновником". Об этом добрейшем и очень хорошо образованном человеке я всегда вспоминаю с чувством глубокой признательности и не могу не сказать об его благодетельном влиянии на судьбу мою.
Поступив к нам в стол, он начал убедительно внушать мне, чтобы я старался, по его собственному примеру, учиться и выдержать университетский экзамен, установленный для получения прав на производство в чины коллежских асессоров и статских советников, чтобы не лишаться преимуществ по службе, без чего, при тогдашнем состоянии нашего законодательства, надо было остаться вечно титулярным советником.
В 1820 году, он уступил мне свое место учителя русского языка, чистописания и арифметики у детей действительной статской советницы Олсуфьевой, через что мой доход увеличился на 25 рублей асс. в месяц. Я принял эту кондицию вскоре за своим "непредвиденным разводом" с Агафьей Андреевной.
Учительские мои занятия едва не окончились бедой. Перед новым 1821 годом, гувернантка детей г-жи Олсуфьевой, старушка мадам Брюненкс, объявила мне, что "барыня-маменька была бы очень довольна, если бы дети могли поднести ей написанные собственными их руками поздравления с Новым годом"; я тотчас же начал заниматься этим с тремя детьми.
Разумеется, что мне хотелось выставить успехи своих учеников и доказать, что они порядочно пишут и усвоили некоторые правила русского языка. За этой работой просидел я с ними с 6 до 12 часов ночи, 31 декабря 1820 года.
"Безопасный" путь мой от Исаакиевского собора, где жила г-жа Олсуфьева, на Петербургскую сторону лежал чрез Исаакиевский мост, а "ближайший", - от Стрелки, через Неву, к Мытному.
Избрав дорогу "ближайшую", я сошел с дворцового спуска на Неву, и едва успел сделать несколько шагов, как вдруг, точно из под снега, явилась передо мной какая-то нечесаная, небритая, страшная фигура во фризовой шинели, подпоясанная веревкой, в полуразорванной фуражке, с ужасными, из образцов Сальваторе Розы чертами лица, какое-то невысокое, но широкоплечее чудовище, вскормленное для кнута.
Хриплым своим басом, вполголоса, оно обратилось ко мне словами: "Хозяин, нет ли у тебя табачку?".
В то же время, этот ужасный человек, пронзительно свистнул, и вдалеке отвечали ему тем же. Я очень струсил, но не совсем потерял присутствия духа, открыл ему табакерку и, едва он взял своими грязными пальцами напойку табаку, я побежал, как олень, к спуску Васильевского острова у Академии наук.
Меня не преследовали, а проводили ругательствами, которое повторяло на Неве эхо. Гимнастические упражнения, с ранней еще молодости, сделали меня чрезвычайно легким на бегу, и немногие из моих товарищей могли состязаться со мною в беганье.
Это дело, при нерешительности или чрезмерном испуге, могло бы кончиться очень худо. "Бежать" было не первою моей мыслью; сперва хотел, было, я бросить разбойнику в глаза табак, но мне показалось, что в случае промаха, я бы дал ему повод ударить меня и сбить с ног; тогда бы его товарищ, по данному сигналу, прибежал на помощь, разумеется, не мне, а разбойнику; если бы они меня не убили, то обобрали бы дочиста, и я, от невольного дезабилье, мог простудиться на смерть.
Момент для нападения на меня злодеи выбрали удачно: тогда военные часовые на постах кричали изо всей силы "слушай". Мой, от природы, не слишком сильный голос "о помощи", был бы, конечно, заглушен криками часовых. Несмотря на порядочный тогда мороз, я возвратился домой весь в поту, в два часа ночи.
С наступлением 1821 года у нас опять началась усиленная работа. Оконченные дела мы успели сдать в архив, а как по учреждении департамента многие продолжавшиеся дела в бывшем 3-м столе экспедиции должны были перейти, для дальнейшего производства, в разные отделения нового департамента: то пересмотр их и приготовление к передаче надобно было сделать со всей строгой аккуратностью, так как в случае беспорядков об этом доведено было бы до сведения директора, и тогда "прощай всякая надежда моя приобрести его благосклонность". С помощью Божией, все это окончилось благополучно.
Итак, штат Департамента государственного казначейства высочайше утвержден в Лайбахе 2 февраля, а открытие последовало 1-го июля 1821 года, торжественным молебном, в присутствии великолепного министра, графа Дмитрия Александровича Гурьева и всех чиновников департамента.
По окончании молебна, граф, в сопровождении директора И. И. Розенберга и вице-директора А. И. Миллера, обошли все комнаты, отделанные перед тем довольно красиво. Каждый начальник отделения стоял у своих кресел, и каждого из них, граф Дмитрий Александрович, приветствовал каким-нибудь благосклонным словом, вроде фразы: "Я надеюсь, что вы усердием своим, не оставите оправдать доверенность к вам начальства" или "директор сделал мне о вас очень лестные отзывы, прошу заслуживать внимание начальства и на будущее время".
Чрезвычайно красивое лицо министра (хотя человека уже далеко не первой молодости), его орденские украшения с цепью Св. Андрея Первозванного, обшитый золотым шитьем мундир, изящные манеры аристократа и величественный вид государственного сановника составили для всех присутствовавших приятнейшее зрелище, возмущенное только одним странным случаем.
Бывшему нашим, 3-его стола, начальником, сатирическому поэту и фабулисту Александру Ефимовичу Измайлову вздумалось явиться на этом торжестве не в мундире, как прочие, а в черном фраке и китайчатых панталонах; граф подошел к Измайлову, но не сказал ему ни слова, обратясь к директору, спросил: "какое это отделение?" и тотчас же, оборотясь к Измайлову спиной, пошел далее.
Кажется, к этой странной сцене были поводом одни, впрочем, более обидные, нежели остроумные на счет министра, стихи Измайлова. В следующий за тем день, начались занятия департамента по учреждению.
В виде особого дополнения решаюсь присовокупить к написанному выше несколько воспоминаний о 1812 годе и, особенно о министре графе Гурьеве.
В самом начале моей действительной службы наступил тяжкий, страшный, славный для России 1812 год. Не мне описывать события того времени; довольно будет для меня сказать, что я видел или прочувствовал сам.
Еще в первые месяцы того года, дела в 3-м столе, где служил я писцом, чрезвычайно увеличились по множеству военных приготовительных расходов. По вторжении неприятелей, дела умножились чрезвычайно: при быстром движении наполеоновских полчищ, 16 губерний прекратили высылку сумм в главные С.-Петербургские казначейства; требовались каждый день миллионы для непредвиденных военных надобностей, наличные деньги отправлялись губернаторами из одной губерний в другую, чтоб не достались военным грабителям.
Из нашей экспедиции о государственных доходах многие богатые дворяне и чиновники немедленно стали под знамена Петербургских дружин ополчения, и многие из них отдали жизнь свою за веру и царя.
Один из наших сослуживцев, смоленский дворянин Петр Александрович Воинов лишился обеих ног при штурме Полоцка. Медики делали ему ампутацию; во время невыносимых страданий он не стонал и, к удивлению всех присутствовавших при том, считая в продолжение операции бой часов на башне Полоцкой римско-католической академии, но в ту же ночь его не стало.
Вообще чиновники всех ведомств ни в храбрости, ни в перенесении военных трудностей не отстали от опытных офицеров и воинов армии.
Никто не щадил крови своей за отечество, но деньгами жертвовали скупо: вся сумма пожертвований не превышала 20 миллионов асс.; да, сверх того, принесено в дар правительству множество старых, заржавелых сабель и никуда негодных ружей.
Что касается до самого меня, то и на мою долю упала искорка патриотизма; но я не мог еще распоряжаться собой, чтобы вступить в дружины ополчения, быв не более 16 лет и не имея ни одной лишней копейки для денежного пожертвования. Мне оставалось трудиться, сколько мог, в нашей экспедиции.
После взятия французами Смоленска, в августе, общая печаль обнаружилась ясно. В сентябре все государственные сокровища, воспитательные заведения и дела разных присутственных мест удалялись в места безопасные от вторжения неприятелей. Я не надеялся спастись от военных бедствий, крайне жалея, что не вступил в ополчение, и что может быть в последствии должен буду стать конскриптом под французские знамена.
Участвуя тогда в хоре певчих при церкви Матвея Апостола, я бывал в церкви этой каждый праздник и каждое Воскресенье на крылосе. Там заметил постоянную печаль мою дьячок Ефим Яковлев и однажды спросил меня о моем горе. Я отвечал, что !боюсь попасть к французам в солдаты", так как мало надежды избавиться от их погрома и плена. Этот простой, неучёный, но добрый человек утешал меня, как мог и я не терял надежды на Провидение даже и после занятия французами Москвы.
Наконец, Петербург, просветлел; победы графа Витгенштейна, с одной стороны и счастливые известия из большой действовавшей армии переменили общую печаль на радость. Петербург беспрестанно оглашался торжественными выстрелами с Петербургской крепости, и "Тебе Бога хвалим" не умолкало.
Между тем, работы экспедиции нашей увеличивались с каждым днем. Если война в самом начале своем возбудила громадные расходы, то естественно, продолжение ее, превзошло все средства, предоставленные министру финансов.
Продовольствие и снабжение сотен тысяч военнопленных, призрение людей, удалившихся из мест, занятых неприятелем, заготовление теплой одежды и обуви для наших войск, при жестоких морозах во время преследования французов, необходимость сожжения человеческих и конских трупов, которыми завалены были дороги от Москвы до границы, потребовали больших сумм на такие надобности, которых не только нельзя было предвидеть, но и трудно вообразить.
С наступлением 1813 года император Александр I пожаловал в ссуду жителям: Смоленской губернии 6 миллионов; Московской губернии 15 миллионов, и сверх того повелев учредить в Москве Строительную комиссию, пожаловал на действия ее 5 миллионов рублей.
При переходе русских войск за границу, жалованье им стали производить по заграничному положению, т. е. вчетверо и не одними ассигнациями, а преимущественно звонкой монетой. Денежные затруднения усилились подлостью Наполеона, наводнившего наши губернии сотнями миллионов русских ассигнаций, его подделки.
Министру финансов оставалось в подобном кризисе избрать "из многих зол меньшее", и он поставлен был в необходимость покрывать, по крайней мере, внутренние, чрезвычайные расходы, выпуском государственных ассигнаций. Мера плачевная, но тогда единственная и неизбежная, так как в противном случае надо было бы вовсе оставить начатое великое дело спасения России и Европы.
Одна из труднейших финансовых задач того времени состояла в приискании средств к снабжению наших заграничных армий звонкою монетою.