– Эхотея, Эхотея… милая, очнись!
Кто-то легонько шлёпал её ладонями по щекам.
– Эхотея…
Она резко вскочила, но тут же упала бы обратно, не подхвати её на руки кто-то. Ливианка попыталась рассмотреть человека. Некто мутный, освещённый ещё не зашедшим полностью солнцем, держал её на руках.
– Кто ты? – хриплым раздавленным голосом спросила она.
– Инохий, пришёл я только, а такое тут … Цела ты?
– Инохий, ты это? … Так был не ты это? … А этот где … другой тот?
Она испуганно оглядывалась по сторонам плохо видящим взглядом, но постепенно зрение возвращалось к ней.
– Да вот он мерзавец этот! На камне соседнем лежит.
– Здесь? С ним что?
– Зарезала его ты, Слава Богам!
– Он мёртв?
– Да. Откуда кинжал у тебя?
– Меня отпусти ты, прошу.
Юноша повиновался и поставил рабыню на камень, но она тут же охнула, подтянула правую ногу и смогла опереться на руку Инохия. Эхотея безвольно зарыдала не в силах больше сдерживаться, закрывая лицо руками, размазывая крупные капли подсыхающей чужой крови, перепачкав себя.
– В крови вся ты! Где больно?
– Нигде, – всхлипывала она, осознавая, что произошло, – он чуть меня …
– Знаю я. Не успел он.
– Но его же убила я … человека убила … опять…
Она опустилась на колени на камень и продолжила рыдать в красные от крови ладони. Согнувшись к самому камню, рабыня содрогалась всем телом. Инохий не знал, что делать, как её успокоить. Он прекрасно понял, что если бы у Эхотеи не оказалось кинжала, то насильник довёл своё дело до конца, а после просто убил бы бедняжку. Юноша своим внезапным появлением, возможно, и спугнул бы мерзавца, а, скорее всего, стал бы второй жертвой вслед за рабыней, ведь силы явно не равны. Причитания Эхотеи, что она опять убила человека, насторожили влюблённого в неё юношу.
«Неужели, – подумал он, – над богиней этой уже надругался кто-то когда-то? То-то скрывает тщательно она внешность свою от глаз посторонних и кинжал носит острый. Если так это, то нисколько не осуждаю её ни тогда, ни теперь. Хотя насколько оправдана может быть человека смерть?»
Он опустился к ней и нежно дотронулся до её плеч со словами:
– Эхотея милая, прошу тебя, успокойся, Слава Богам жива ты, и виновного они покарали.
– Человека опять убила, опять.., опять, – сквозь пальцы рыдала она, у неё начиналась истерика.
– Но защищалась ты же, не могла ты иначе, вот боги тебе и помогли, а то тебя убил бы он. Ходили о нём слухи такие.
Она резко разогнулась и гневно посмотрела на Инохия с гримасой слёз и почти закричала:
– Как не понимаешь ты, в мире этом зло только зло порождает! Нескончаемо это, и к гибели ведёт неминуемой! Люди людей убивают!
Он не знал, что сказать в ответ, как возразить, понимая, что она права, этот жестокий мир тонет во зле, которое множится.
– Не успела сама я, не смогла я.., что ж наделала я.., – вновь закрыв руками лицо и согнувшись к камню, запричитала она.
Инохий пока не понимал, что не успела сделать она, но тихонько гладил её по голове, стараясь утешить. Наконец, она успокоилась, выпрямилась, сидя на коленях, и тут осознала, что обнажена по бёдра, а рядом этот юноша. Она тут же укрыла грудь руками.
– К воде давай отнесу я тебя, и кровь ты отмоешь, – Инохий попытался высвободить край скомканного и замотанного пеплона рабыни, чтобы укрыть её.
Он старался не выпачкаться в крови убитого, но всё равно уже заляпал свой бордовый плащ, на котором пятна были не заметны.
– Нет, идти смогу я сама.
Эхотея стыдливо натягивала на себя остатки изорванного хитона, ища взглядом край пеплона, отворачиваясь от юноши.
– Помогу я тебе.
– Отвернись, пожалуйста, нагая же я.
– Не смущайся, и тогда и теперь уже видел тебя, но не до приличий сейчас, тебе помочь хочу я.
Она посмотрела на него строгим взглядом больше по привычке защищать себя от мужских посягательств, но увидев искренние и добрые глаза юноши, его мило покрасневшее лицо, непроизвольно слегка улыбнулась. Рабыня встала, опираясь о камень лишь носком правой ноги. Инохий подобрал пеплон, помог его размотать и накинул на Эхотею, затем помог дойти до воды. Он часто брал её на руки, робко извиняясь при этом, и просто переносил через острые камни. Юная дева чувствовала себя очень неловко, ведь она давно привыкла заботиться сама о себе в личном плане, а помощь извне оказывали ей только друзья-рабы и титанида Роания с Варуцием.
Первый раз, когда Инохий поднял Эхотею на руки, чтобы перенести через навал битых камней, это очень испугало вначале юную деву, ведь до этого момента единственным посторонним мужчиной, прикасавшимся к ней и бравший на руки, был добрый Тог в ту роковую ночь гибели её матери. Рабыня вся напряглась, очутившись в объятиях юноши, но взглянув ему в лицо, быстро успокоилась, заметив выразительные с длинными ресницами карие глаза Инохия, внимательно высматривающие надёжную опору для своего следующего шага. Эхотее неожиданно даже понравились близкие тепло и особенно аромат его тела, напрягающиеся сквозь одежды мышцы рук, удерживающие её под спиной и под коленями. Стараясь стать удобной ношей для этого сына знатной титаниды, она впервые обхватила его шею руками, с возрастающим удовольствием прижавшись к нему, вдыхая, начавший пьянить её запах юного отпрыска благородного рода. Ей стало приятно чувствовать себя слабой и нуждающейся в защите, а молодое, жаждущее любви сердце вдруг пустило внутри неё тёплую пленительную волну от пребывания в объятиях пусть и молодого, но мужчины. Она пугалась таких своих новых ощущений, вызванных близостью юноши, стараясь быстрее встать на ноги. Однако, подойдя к очередной россыпи камней, через которое не могла перейти из-за боли в кровоточащей ступне, рабыня, не желая того разумом, но исподволь уже хотела оказаться на сильных руках Инохия, чтобы вдохнуть вновь близкий аромат его тела.
Этот запах разительно отличался от запаха иных мужчин. В большинстве своём юной деве были неприятны мужчины именно из-за их резкого запаха. Исключением, пожалуй, были пожилой Варуций, почему-то всегда пахнущий печеньем, и рабы в доме её хозяйки добрейшей титаниды Роании. Даже огромный Тог, источающий резковатый и кисловатый запах, особенно в жару и после тяжёлой работы, не вызывал в Эхотее отрицательных эмоций. Отвратительно пахнут, как ей всегда казалось, атлантииды в бордовых плащах, которых она, по понятным причинам, всячески сторонилась, но не ненавидела. Ненависть была несвойственна этой рабыне, а вот отвращение, да. Смердящая, тошнотворная вонь от насильника всё ещё преследовала её, и только Инохий, несущий её на руках, способен был полностью перебить этот смрад, отвлекая от пережитого. Запах же юноши оказался ей не просто очень приятен, он показался Эхотее чем-то родным, до боли знакомым, но давно забытым. Конечно, в её представлении этот запах был добрым, ведь отчего-то, самым непостижимым образом, аромат тела молодого атлантиида напомнил родную Ливианию, которую она не могла помнить.
«Пахнет домом родным юноша этот, – мелькнуло в голове у рабыни, – запахом домашним и спокойным таким почему-то веет от него. Ужели такое бывает? Пугает очень меня это, но тянет к нему всё сильнее».
Они пришли к месту свидания, назначенному в послании Инохия. Дырявый Камень был огромной в десять ростов человека глыбой с треугольной расщелиной насквозь, через которую легко смогла бы проехать повозка, запряжённая парой лошадей. Эта глыба скрывала от посторонних глаз тех, кто находился возле неё, в тоже время, давая возможность любоваться прекрасным видом на величественный океан и закат солнца.
Эхотея вскрикнула, когда солёная вода смочила её ссадины и рану на ступне. По разумению ей следовало бы снять одежды и полностью нагой омыться в море от чужой крови, однако в присутствии Инохия она не могла этого сделать. Совершенно естественно стесняясь его, пусть и осознавая, что он её уже видел всю, Эхотея плотнее завернулась в обрывки своих испачканных одеяний. Юноша, придерживая ливианку, по очереди омыл свои ладони от крови, одной рукой скинул свой бордовый плащ и бросил на берег. Затем, распоясавшись, он стянул с себя белоснежный чистый хитон и, скрутив его, кинул к плащу. Юная дева смотрела на его действия с непониманием.
– Одежда чистая будет нужна тебе, заляпана кровью мерзавца твоя вся, – объяснил Инохий, поймав на себе недоумённый взгляд Эхотеи.
Оставшись только в тонкой повязке на бёдрах, прикрывающей его мужское достоинство, он опустился на колени прямо в слегка волнующееся море и, приподняв полы заляпанного пятнами крови рабского пеплона, принялся водой промывать ей разбитые колени.
– От крови чужой омыть тебе тело нужно, – тихо говорил он, аккуратно промывая ссадины ладонями, смоченными водой, – ну, лицо и руки хотя бы, а ещё волосы.
– Обо мне зачем заботишься ты? – вновь начиная плакать, спросила Эхотея. – Не достойна я и волоса твоего…
– Так не говори, – он посмотрел на неё снизу, – прекрасная самая из дев всех, что видел, даже ноги твои омывать я не достоин…
Она взяла его за плечи и потянула вверх, и он повиновался её желанию.
– Тебя благодарю, Инохий, но самой умыть себя позволь мне. Сама я…
– Да, закон для меня слово твоё. Меня прости, что напозволял себе, – он смотрел ей в большие глаза, не смея спорить, – на берег отойду я и отвернусь, не смущать тебя дабы.
Он вышел из воды и встал спиной к солнцу, едва виднеющемуся из-за горизонта. Эхотея посмотрела на полуобнажённого юношу сзади. Он был строен, словно кипарис, но ещё не слишком широк в плечах, тело его было гладким без бугров мощных мышц, которые специально тренировали атлантиидские женихи, чтобы понравиться титанидам на Празднике Женихов. Инохий был юн, свеж и очень понравился Эхотее, снова испугав её этим. Она повернулась к солнцу, морщась от боли, причиняемой раной в ноге, распахнула пеплон и обрывки хитона и принялась отмывать кровь насильника с себя, насколько могла. Кинжал на поясе так и остался нетронутым, ведь его ножны были надёжно привязаны, а вот кинжал с бедра остался, видимо, возле трупа. Там же, похоже, и ткань набедренной повязки.
Эхотея почти пришла в себя, начав яснее мыслить.
– Казнят меня публично за убийство титаниды мужа, – она обречённо говорила, не слишком усердно смывая засыхающую кровь насильника.
– Допустить этого не могу я, Эхотея, – всё также стоя отвернувшись, ответил юноша, – потребуется если, то скажу, что убил его я сам, а тебя здесь не было вовсе.
– Но неправда ведь это, не поверят тебе.
– Слово моё твоего против? – он чуть повернул голову. – Прости, но не поверит никто тебе в том, настаивать буду я если.
– Зачем делаешь ты это? Зачем сюда меня ты пригласил? Зачем всё это?
– Не понимаешь ты уже ли? В послании своём ведь написал всё.
– Не совсем, ибо рабыня я, – она, прихрамывая, вышла из воды и приблизилась к нему, запахнувшись рваными и перепачканными кровью хитоном и пеплоном.
– Вслух тебе не побоюсь сказать это, повторять готовый бесконечно. Люблю я тебя, о Эхотея! И участь твоя мне небезразлична.
Она опять заплакала, закрыв мокрыми, но чистыми ладонями лицо, и отвернулась от Инохия.
– Не достойна я любви, – сквозь пальцы стонала она, – твоей особенно.
– Ошибаешься ты, – он взял её за плечи, внимательно осмотрев, – нет, не годится так никуда, волосы прелестные твои ещё розовые, а на лице кровь ещё есть. Подожди…
С этими словами Инохий быстро размотал свою набедренную повязку, оторвал от неё внушительный чистый кусок и, шагнув к воде, намочил его. Вернувшись к бедняжке, он принялся смывать остатки крови с её рук, не закрытых рваными и грязными одеждами, с лица, с волос. Периодически ходил и полоскал ткань, продолжая оттирать кровь с рабыни.
Она смотрела на него и украдкой любовалась его телом, его движениями, его статью. Он заметил это.
– Теперь всего меня и ты увидела. Вот мы и квиты, – чуть весело сказал он.
Эхотея улыбнулась, почти отойдя от былого ужаса.
– Значит так, – деловито сказал Инохий, присев на песок и усадив рядом Эхотею, всячески прикрываясь от неё, – перевяжу тебе ногу и колени сейчас я. Не спорь! Затем, оденешь хитон мой ты и отсюда уйдёшь.
– Без тебя никуда не пойду я, Инохий! – воскликнула Эхотея.
– Пойми же, быть поблизости не должно тебя, увидит кто мало ли.
– Вину на себя чтобы брал ты, совсем не желаю, нет, останусь я.
– Вину? Виновата ты в чём это? – с жаром спросил Инохий. – В том, что, честь свою и себя, защищая, мерзавца зарезала? И поделом ему! Но законы наши таковы, что только прав атлантиид. Не имеет раб прав, хоть и человек он. Что поспорили мы, скажу я, и меня оскорбил он. Подрались мы, и зарезать его удалось мне. Для того, чтобы правдоподобно было, сейчас кинжал твой найду, пока сумерки совсем не сгустились, и руку себе порежу, а ты спину порежь мне.
– Тебя резать не буду я! – вскричала рабыня.
– Так надо, – возразил Инохий, поднялся и побежал к месту, где лежал труп.
Она не успела ему ничего сказать, только проводила взглядом, снова отметив для себя изящную природную грацию юноши, когда он перескакивал с камня на камень, удаляясь от берега. Он вернулся быстро, почти не стесняясь своей наготы. В руке у него был кинжал и ткань набедренной повязки рабыни.
– Вот, – он отёр нож руками и протянул за лезвие Эхотее, – возьми, спину мне порежь, вытерплю я.
Она медленно взялась оцарапанной ладонью за рукоять кинжала, которым насмерть заколола человека, вспомнила это ощущение грозного оружия в руке, и её передёрнуло.
– Нет, – сказала она юноше, сидящему уже спиной к ней и ожидающему боли, – сделать этого вовсе не могу я.
– Почему? Это надо!
– Нравишься мне очень ты…
Она отбросила кинжал и залилась краской, а он обернулся к ней.
– Пожалуйста, – она прижалась к нему, – меня не заставляй делать это, милый Инохий!
Он погладил её по мокрым волосам, чувствуя, как начинает скакать его сердце.
– Хорошо, будь по-твоему, – сказал он, также обнимая её поверх пеплона, – неправдоподобно будет без порезов спины. Тогда в расщелине между валунами теми завалю его просто камнями, пусть не найдут его там долго. Кстати, был это кто, знаешь?
– Нет.
– Титаниды Десонии муж это отвергнутый, слухи ходят давно о нём, что насилует он и рабынь убивает, но уличить его в том не мог никто. Столицу избавила ты от него. Спасибо.
– Думала я, что умру там, – шепнула она, сильнее прижимаясь к нему, – когда-то клятву дала я, что умру, но не стану добычей насилия, но кинжал вонзить в себя не довелось мне, клятву свою я нарушила.
– Себя убить могла бы ты? – недоуменно спросил Инохий.
– Как сделать это, знаю я, чтобы зло не множить, но не готова оказалась…
– Духом сильна ты очень, подвластно такое не каждому, – он с уважением посмотрел на Эхотею.
– Света Богиня иначе решила, жива я только ей благодаря.
– Кто та Богиня? – спросил Инохий.
– Родной Ливиании моей та Богиня, Света Богиня – живому всему мать, нас хранит она и жить, и любить силы нам даёт. Ей поклоняются там все. Мать моя мне об этом поведала.
– Нет, – возразил юноша, – всему живому мать – Геония, растения рождает именно она, которыми люди и животные питаются, нам опору под ногами именно она даёт. Только она…
– Возможно и так, – она нежно прикрыла его губы рукой, из которой уже перестала сочиться кровь, прервав его речь, – но именно мольба моя к Света Богине спасла меня, значит, она на стороне моей, – тихо говоря эти слова, ливианка погладила рукой его обнажённую грудь и протяжно втянула носом волнительный воздух, окружающий юношу, – а с тобой спокойно так, Инохий.
(продолжение следует...)
Автор: O.S.
Источник: https://litclubbs.ru/articles/55140-spasenie-glava-7-svidanie-prodolzhenie.html
Содержание:
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: