Что за печаль повсюду слышится ужасно?
Ах! знать, Россия плачет в многолюдстве гласно!
Где ж повседневных торжеств, радостей громады?
Слышь, не токмо едина; плачут уж и чады!
Се она то мещется, потом недвижима,
Вопиет, слезит, стенет, в печали всем зрима <...>
Так писал Василий Кириллович Тредиаковский, придворный поэт императрицы Анны Иоанновны, российский литературный новатор XVIII века. Меньше чем через столетие Александр Сергеевич Грибоедов оставил такие строки:
Подумай, — сам отец, и сына ты лишён.
Когда, застреленный, к тебе он был внесён,
И ты в последний раз прощался с трупом милым,
Без памяти приник к очам застылым
И оживить хотел потухший взор <...>
Речь не о мрачном настроении поэтов, а о том, что за исторически небольшой промежуток времени русский язык заметно изменился.
Пушкину — современнику Грибоедова — было уже затруднительно разбирать тексты документов своего прадеда — современника Тредиаковского...
...а придворный первого российского императора Петра Алексеевича, окажись он ещё сотни на полторы лет в прошлом, при дворе первого российского царя Ивана Васильевича, вообще не смог бы объясниться с тогдашними москвичами.
Конечно, язык изменяется не вдруг, но в какой-то момент оказывается, что накопившиеся новшества изменили его до неузнаваемости.
Русский язык мы портим. Иностранные слова употребляем без надобности. Употребляем их неправильно. К чему говорить "дефекты", когда можно сказать недочёты, или недостатки, или пробелы?.. Не пора ли нам объявить войну употреблению иностранных слов без надобности? <...>
Так сказано меньше чем через столетие после Пушкина в статье вождя мирового пролетариата "Об очистке русского языка". И сейчас, по прошествии ещё ста лет, с вершин власти звучат всё те же призывы.
С языком постоянно что-то происходит. Но живёт он своей собственной жизнью. Никто ему не указ. Язык сам откликается на открытия в науке и смену властных элит, на развитие экономических и культурных связей внутри страны и за рубежом, на войны и многие другие события. Как будет изменяться и развиваться язык, не может сказать никто.
Молодёжный новояз зачастую уходит в небытие раньше, чем успевает повзрослеть поколение, которое им пользуется. Было время — говорили "ништяк", потом "круто", потом "кул", потом "свэг", сегодня как-то ещё, завтра появится новое словечко.
Запрещать любые слова — смешно. Любая попытка повлиять на язык в командно-административном порядке — убогий аттракцион вроде покраски травы к приезду высокого начальства.
Цензоры-доброхоты со своими претензиями к языку напоминают барышню из давнего анекдота, которая укоряла мужчину: "Вы пьяны! Вы отвратительно пьяны! Вы непотребно пьяны!" Мужчина послушал-послушал, окинул барышню взглядом и ответил: "А у тебя ноги кривые. А я завтра буду трезвым".
Изменить язык никому не под силу, но люди создают условия, которые заставляют его изменяться.
И тут уже совсем не до шуток.
