Здравствуйте, уважаемые друзья! В рамках моего рецензионного проекта сегодня читаем стихи Галины Скударёвой и размышляем над её созданиями.
Старый сад
Как ночь тепла! Проходит стороной
Ущербный диск луны по небосводу
И обдаёт прохладною волной
Нежнейший ветер, мне в угоду.
~
Не спит, о чём-то бредит старый сад:
В нём слышно бормотание и шепот.
Сирени куст грустит, как десять лет назад,
И сторожит калитку старый тополь.
~
Мой добрый друг, дождался ты меня!
Я, как и ты, с седою головою.
Вот лишь теперь, лишь на закате дня,
Решился встретиться с тобою.
~
Пусть жизнь прошла, как иллюзорный сон,
И тело, как одежда, обветшало,
Душа живёт, и с ветром в унисон
Она поёт, и не грустит нимало.
~
Всё помню я. Перебирая дни,
Как чётки деревянные меж пальцев,
Всё думаю: как Бог нас ни храни,
А в этой жизни мы — скитальцы.
~
Бредём не зная, что там — за горой,
Нам всё легко, покуда небо звёздно.
В начале жизнь нам кажется игрой
И к ней мы не относимся серьёзно.
~
И рвётся в небо восхищённый дух,
Неведомая манит нас свобода,
Душа легка, как тополиный пух,
И радостна в любое время года.
~
Но эти дни проходят стороной,
Всё реже встречи, новостей всё меньше...
Всё чаще я беседую с луной —
Она ведь не предатель, не изменщик.
~
Ночами снится мне наш старый сад,
Где в лунном свете тополь серебрится,
И бабушки родимой милый взгляд.
Меня встречая, радостно слезится.
Старый сад
Заглавие — это всегда содержание текста, сжатое до пары слов.
Старый сад — это, стало быть, предельно концентрированное содержание стихотворения, его ведущая деталь или мотив, по которому узнаётся это стихотворение и замысел автора. Значит, сразу из заглавия следует мотив ретроспекции, обращения к прошлому, который переплетается с образом сада, традиционным для русской литературы. У Чехова — вишнёвый, у Скударёвой — старый. В нашей подборке эта малая форма стоит первой, и с неё мы начинаем знакомство с приключениями лирической героини Галины Скударёвой.
Рассмотрим, какую символическую роль играет образ старого сада в стихотворении и каким образом способствует знакомству читателя с лирическим “я” поэтессы.
Старый сад — это образ, связанный с хронотопом. Старый — о времени, сад — о пространстве. Образ пространственно-временной. Образы такого типа всегда нагружены символическими смыслами и стоят в одном ряду с такими значимыми мотивами, как путь, дорога, поле, степь и проч. Неудивительно, что первая же строфа начинается с образа ночи: “Как ночь тепла!”. Сразу возникает ассоциация со строкой Пушкина из поэмы “Полтава” “Тиха украинская ночь...”.
Эпитеты первой строфы формируют собственную композицию:тепла — прохладной — нежнейший. Первые два формируют противопоставление, третий призван их примирить. Образ лирического героя появляется в последних трёх словах первого четверостишия: “мне в угоду”. Как будто всё пространство 1-ой строфы занято садом, ветром, движениями в мире природы, а героиня стихотворения (или герой?) “притулилась” где-то в уголке четверостишия, как будто сидит на скамеечке в углу сада.
Это старик — обобщённый герой, образ любого человека, дожившего до точки осмысления прожитого. Лирическое “я” ассоциирует себя со всеми, кто мыслит так, не ставит себя особняком, а как бы сливает свой голос в голосами единомышленников.
Старый сад олицетворён: “Не спит, о чём-то бредит старый сад”. Сад изображён через тревожный, печальный образ старика, бредящего наяву. Этому же впечатлению способствует олицетворение шума: “бормотание и шепот”. Образу сопутствует настроение упадка, увядания, угасания — и сознания, и жизни, и дня. Старость — ночь жизни.
Это же настроение укрепляет образ “грустящей” сирени: “Сирени куст грустит, как десять лет назад”. Почему сирень “грустит”? Потому что своё настроение экстраполирует на неё лирическое “я” поэта. Грустно не сирени — грустно герою. Сравнение “как десять лет назад” подчёркивает, что взгляд героя направлен в прошлое. А эпитет “старый” из заглавия повторяется вновь: “старый тополь”. Формируется мотив старости, угасания, грусти.
Следующая строфа содержит обращение человека к тополю. Диалог с деревом — вообще традиционный мотив русской литературы. Князь Андрей общается с дубом, Владимир Киршон — с ясенем и тополем (”Я спросил у тополя: «Где моя любимая?» —/ Тополь забросал меня осеннею листвой.”), Сергей Есенин — с берёзами, а себе кажется клёном. Это проверенная классика.
Тополь для лирического героя — “добрый друг”; тема дружбы между человеком и миром природы.
У Лермонтова герой находит понимание со звёздами, потому что он… сам звезда? Гений Лермонтова — звезда и тянется к себе подобным. “Звёзды и небо — Звёзды и небо! — а я человек!” Герой стихотворения Г. Скударёвой стар и тянется к старому тополю, как к своему альтер-эго: “Я, как и ты, с седою головою”. Их встреча напоминает встречу Одиссея со старым псом Аргусом: “Мой добрый друг, дождался ты меня!”. Повтор частицы “лишь” акцентирует внимание на этой трогательной встрече двух стариков: “лишь теперь, лишь на закате дня”.
Двойное сравнение рисует портрет старика-героя: “жизнь прошла, как иллюзорный сон”; “тело, как одежда, обветшало”. Первое сравнение — о времени, второе — о материальном, телесном. “Иллюзорный сон” создаёт противопоставление между сном и явью. Если жизнь — иллюзия и сон, то что есть явь и пробуждение? Смерть? Как у Лермонтова, что ли: “Смерть, как приедем, подержит мне стремя;/ Слезу и сдёрну с лица я забрало.” Скачка на времени — плен, иллюзия; прибытие — освобождение из плена и пробуждение.
Однако старик-герой противопоставляет не сон пробуждению, а материальное духовному: “Душа живёт”. Метафора “с ветром в унисон” подчёркивает вольность духа в противовес ветшающей плоти. Метафорический ряд рисует образ поющей, как птица, весёлой души в плену старого тела: “Она поёт, и не грустит нимало”. У Лермонтова дух пленён под панцирем и забралом, у Скударёвой — под ветхой одеждой. Лермонтовский герой (естественно) — рыцарь, боец, военный, скударёвский — штатский.
Тема памяти. Мотив ценностного отношения ко времени. Прожитые дни — святыня. Метафора “перебирая дни, как чётки деревянные меж пальцев” создаёт образ героя, благодарного Богу за каждый день. Герой видит себя “скитальцем”. Образ скитальца — вновь аллюзия к Одиссею. Как же герою вернуться из скитания, как Одиссею, и воссоединиться с Богом-хранителем? Так же, как и Лермонтову, снимающему забрало.
Возникает мотив пути: “Бредём не зная, что там — за горой”. Это структурная метафора, изображающая картину целой жизни как бесцельного странничества. Юность — вера в “звёзды”: “всё легко, покуда небо звёздно”. Мотив игры. Жизнь — игра для несерьёзных юнцов: “жизнь нам кажется игрой”. Свободолюбивый юнец преодолевает горы, как бы играя свежими мускулами: “что там — за горой”. Возникает аллюзия на ещё одного узника — теперь уже Пушкина:
“Туда, где за тучей белеет гора,
Туда, где синеют морские края,
Туда, где гуляем лишь ветер… да я!..”
Мотив небесного и земного: “рвётся в небо восхищённый дух”. Юности свойственно рваться в небеса. И 18-летний Лермонтов рвётся туда в “Небе и звёздах”. Небо — область “неведомой свободы”. Сравнение души с тополиным пухом: “Душа легка, как тополиный пух”. Лёгкость, как у Бунина в “Как в апреле по ночам в аллее...”. Лёгкость связана с возрастом в стихах Галины Скударёвой, но радость духа роднит молодость и старость.
Через анафорическую антитезу “Всё реже/ Всё чаще” показано старение. Мир людей, способный предавать и изменять, противопоставлен честному миру природу (”Всё чаще я беседую с луной”). Беседы с небесами — это вновь по-лермонтовски. Как и жалобы на людские предательства и измены. Романтический контраст между честностью небес и бесчестьем земного мира.
В последней строфе вновь образ старого сада: это точка, откуда герой пускается в “кругосветное путешествие” по своему прошлому и куда возвращается, как будто перебрав в пальцах по кругу чётки своих прожитых дней. Значит, вот чем занимается герой: вспоминает по кругу все мечты, взлёты, измены и предательства молодости и возвращается в одинокий сад.
Финальный образ — это самое глубокое, сокровенное воспоминание из детства: “бабушки родимой милый взгляд”. Двойной эпитет создаёт растроганный лиризм и сентиментальный пафос. Тополь серебрится, как старческая седина. Вновь мотив радости: “Меня встречая, радостно слезится”. Герой наконец сам стал стариком. Доскакав по своему пути, он скинул с лица забрало, а стремя ему придерживает не кто иной, как… родимая бабушка. Как Одиссей, герой возвращается к началу начал и встречает там, в “старом саду”, свою старую мать Антиклею: она дождалась. Круг завершён, смерть стала не разлукой, а воссоединением и последней чистой радостью.
Образ старого сада, таким образом, приобретает символический смысл значимой точки хронотопа на круге бытия, точки между жизнью и смертью, откуда человеку доступно прозрение.
***
«Отчёркивая на полях
Места и главы»
Б. Пастернак.
~
«Отчёркивая на полях
Места и главы»,
Вновь пишем мы, душой в слезах,
Не ради славы;
~
Но, заполняя вновь тетрадь
Любовной чушью,
Затем мы пишем, чтоб понять
Свою же душу.
~
Бывает так: то, в чём порой
Признаться страшно,
Выплёскивается волной
На лист бумажный
~
И, — в расстановке запятых,
Тире и точек, —
Бывает истин непростых
Сосредоточье.
~
С пристрастием ведёт душа
Своё дознанье:
Вытягивая не спеша
Из подсознанья,
~
Чтоб не пропало ничего
(лишь в этом сила!)
Когда обидела кого,
Кого — любила.
~
Всё это соберёт душа
И — по порядку —
Напишет утром, не спеша,
В мою тетрадку.
Отчёркивая на полях...
Тема поэта и поэзии появляется у тех, кто не только пишет, с головой уйдя в процесс, но и анализирует сам себя, собственные шаги на пути, “окунающемся в неизвестность”. Как говорил Лермонтов: “Во мне два человека: один живёт в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его”. Так и у поэта: одна сторона “я”, зачарованная Музой, пишет и страдает, а вторая, самокритичная, страдает и судит своё альтер эго. Но страдают, в общем-то, обе.
Как пишет стихи поэт? — задаёт вопрос Галина Скударёва. И отвечает: “душой в слезах”. Созидание лирики — это духовный катарсис, стихи являются на свет в муках. Недаром эпиграфом становятся строки из “Быть знаменитым некрасиво...” Бориса Пастернака. Поэт пишет ради правды, реализуя своё призванье, подобно тому как крот роет землю не ради славы, а в силу своего рожденья кротом. Зачем же “роет землю”, пусть образ будет поэтичнее… Подобно тому как ворон стремится в небеса и своим “кар” осеняет земли не ради славы, но по велению судьбы. И ворон недостаточно поэтичен?.. Значит, жаворонок. Поэт — это жаворонок, летящий выше и выше не ради славы (он и слова-то этого не знает, он же жаворонок), а в силу природы, давшей ему важнейшую его особенность — способность к полёту. Зачем? А ответ прячется в тумане неизвестности, и жаворонок живёт, летит и поёт не в поисках признания, а в целях полнейшей самореализации перед Создателем.
О чём пишет поэт? Порой — о “любовной чуши”, совсем как пушкинский Ленский, создатель отменной “любовной чепухи”: “заполняя вновь тетрадь любовной чушью”. И это для поэта — способ самопознания, способа диалога с собственной душой: “Затем мы пишем, чтоб понять свою же душу”. У Галины складывается образ поэта, чьё внимание направлено не вовне, а внутрь, в самого себя. Человек — микрокосм. Как астронавт, поэт летит в глубины себя и исследует. Такого поэта, пользуясь терминологией В. Г. Белинского, называют “внутренним человеком”.
Человеческая душа в стихотворении Галины — это море. Намечается связь с элегией “Море” В. А. Жуковского: “Ты в бездне покойной скрываешь смятенье”. Чувства поэта “выплёскиваются волной на лист бумажный”, и лист оказывается берегом истины, на котором находит твёрдую почву осмысление страхов и переживаний поэта-скитальца. И вновь — мотив странничества. Поэт — Одиссей в море жизни, и берегом Итаки для него оказывается лист бумаги. Да, его вновь уносит, но он ищет свой берег, чтобы опять припасть к нему, изнемогая. А запятые, тире и точки, становящиеся орудием пыток для братьев наших меньших (то есть школьников), у Галины становятся “истин непростых сосредоточьем”. Всё-таки пунктуация — это сила. И — оплот истины. Даже с новыми технологиями и приматом видео человечеству нельзя отказываться от традиционной письменности, и в стихах Галины ещё одно тому подтверждение.
Мотив души и её самопознания — ведущий в стихотворении. Что же именно “дознаёт” душа поэта у самой себя? “Когда обидела кого, кого — любила”. В общем, “скандалы, интриги, расследования”, а поле для них — душа человека. Но отличие этого “дознанья” в том, что поэт пристрастен не к другим, а к себе. Эта строгость к себе оправдывает всю его «стихотворщину», придаёт ему благородства: “лишь в этом сила!”.
В финале вновь через повторяющийся образ души, собирающей “по порядку” вехи своей одиссеи, показан итог всех ночных слёз и дознаний: утреннее рождение стихотворения. Душа, переболев ночью, очищается поутру. Причём поэт у Галины Скударёвой “пишет душой”, то есть поэзия — это целиком духовная деятельность, причём личная, даже интимная, творимая наедине с собой и имеющая предметом лишь самоё себя.
Формируется замкнутое художественное пространство, где поэт — это вечный странник Одиссей, обречённый вечно барахтаться в море собственного “я”, своих страхов, обид и потерь. Особенно тяжело ему приходится ночами, когда его носят шторма. Утром приходит затишье — и Одиссей неспешно вылазит на берег: пишет по порядку в свою тетрадку. Но с наступлением сумерек его подцепляет очередным валом и утаскивает в пучины Посейдона и саморефлексии. Такой вот поэтический цикл. Круговорот поэта в природе.
***
В моей груди — поёт дыханье ветра,
В моей груди — шумит морской прибой.
Родной мой, между нами километры,
Но я — с тобой.
~
Ты посылаешь письма белых чаек,
Их на заре улыбками ловлю.
Прости, что я тебе не отвечаю,
Но я — люблю.
~
И, если завтра белым теплоходом
Ты уплывёшь в неведомый мне край,
Не выкажу я грусти пред народом:
Шепну: «Прощай!».
~
Ты не один такой на белом свете,
Ты не разрушишь мир моей души.
Но, чайкой полетит строка в конверте:
«Пиши!»
В моей груди — поёт дыханье ветра...
Выгодно выделяется формой с броскими финальными стихами четверостиший малая форма Галины Скударёвой “В моей груди — поёт дыханье ветра...”. Композиционно стих-ие делится на 2 части: первую с тире и параллелизмом и вторую — с кавычками и восклицаниями.
В два первых четверостишия вместилось 4 тире, их два финальных стиха оформлены синтаксическим параллелизмом: “Но я — с тобой”; “Но я — люблю”. Оба сказуемых в рематической (правой) части стиха подчёркивают деятельный характер влюблённой героини. Анафора “В моей груди” в составе параллельных стихов повторяет морской мотив из предыдущей лирики.
Чайка — чеховский образ, символ свободы духа и мечты о лучшей жизни.
Тире подчёркивает парадоксальность разрыва и безответности между лирическими героями, которых через километры связывает любовь.
Наблюдается игра слова в строке: “Прости, что я тебе не отвечаю”, — ведь “отвечать” ещё значит “отвечать взаимностью”. Возникает полифония смыслов и парадокс: “прости, что я не отвечаю любовью на твою любовь, но я — люблю”. Как говорится, любит, но странною любовью.
Парадокс — противоречащее здравому смыслу утверждение.
Морской мотив оказывается сквозным, мужчина уподобляется белому пароходу, уплывающему в неведомый край. И снова — о странствии. Ещё одна развёрнутая структурная метафора изображает жизнь плаваньем, а героиню — провожающей своего “капитана” на пристани.
Финальная строфа оформлена через анафору “Ты не”, первый стих звучит с вызовом и обидой: “Ты не один такой на белом свете”. Повторяя образ чайки в финале, поэт скрашивает расставание мечтой о несбывшейся любви: “чайкой полетит строка в конверте: "Пиши!"”.
Наконец, примечательно, что “Прощай!” и “Пиши!” в финалах 3-ей и 4-ой строф можно воспринять как 2 повелительных наклонения, и тогда “Прощай!” из прощания превращается в призыв простить саму героиню.
И это мы зовём полифонией смыслов.
~~~
Отмечу, что присутствие сквозных мотивов и лейтмотивов позволяет говорить о наличии внутренней композиции стихов Галины Скударёвой и о самостоятельном характере её лирического “я”. Обнаруживается как философская, так и любовная тематика. И жизненный, и любовный путь изображён через мотив странствия, “одиссеи”. Присутствует тонкий лиризм, сентиментальный и трогательный, что является сильной стороной стихов. Лиризм нередко принимает пассивно-созерцательную форму, однако безвольным его назвать нельзя. Раскрывая конфликт мужского и женского, поэт наделяет мужскую фигуру внешней деятельностью (ты посылаешь; ты уплывёшь), а женскую изображает деятельной внутренне (люблю; не выкажу), но внешне пассивной. Это изображение соответствует традиционному архетипу мужского и женского.
С точки зрения лексики лирика Галины тяготеет к классическому стилю, авторских окказионализмов нет, поэт не позиционирует себя созидателем слов или игроком в слова, а, напротив, бережно, с уважением подходит к словам. Тем не менее, не могу не отметить, что нередко чрезмерная бережность рождается из неуверенности, отсутствии веры во внутреннее право “играть” словами по-свойски, позиционировать себя если не хозяином, то мастером этих слов. Следовательно, лирика Галины нацелена не на то, чтобы поражать читателя, жонглировать перед его изумлённым взором словами, а скорее на результат невидимой глазу, каждодневной духовной жизни самого поэта. То, что другие зовут “поэзией”, для души поэта — её рутина. Это близко к концепции “чистого искусства”. Лирика, таким образом, предстаёт одним из процессов, протекающих в организме — в душе — поэта, а читатель становится свидетелем этого (совершенно естественного) процесса.
Образу автора чужд крайний индивидуализм, этот образ то и дело теряет индивидуализированные черты и сливается с коллективным народным образом — образом человека. Звучит отдельная тема человека и его жизненного пути. И — конца этого пути.
Отмечу также образность художественного слова Галины, структурные нестёртые метафоры и их ясность, прозрачность. Галина не “интересничает” перед читателем, подобно Белле Ахмадулиной, не мутит водичку на поверхности своих образов, стремясь казаться загадочнее и оригинальнее. Это значило бы “оригинальничать”, имитировать подтекст без его присутствия на самом деле, однако благодаря такому методу появилась бы многослойность, мотив загадки, тайны. Но стихи Галины — не тайнопись. Благодаря такому подходу в стихах поэтессы появляется прямодушный, благородный пафос правдивости, полнейшей открытости перед самой собой и читателем. И — перед Богом, чья фигура то и дело появляется в системе образов. Это — тот, перед кем нельзя лукавить и “интересничать”, чей приход поэт ждёт и к которому готовится, полируя прозрачность своих строк.
~~~
Мы
Как правило, сидим мы по домам:
О нас соседи близкие не знают.
Мы — тяжкий крест усталых наших мам,
Что нас всю жизнь, как малых, опекают.
~
Мы терпим одиночество, тоску,
А боль — подруга бедной жизни нашей...
Вам не понять, сколь на своём веку
Мы съели боли вместе с манной кашей.
~
Но вот живём и смотрим в небеса.
Из тишины, душевного томленья,
Лучистое, как на цветке роса,
Рождается порой стихотворенье.
~
И только здесь, в пространстве наших грёз,
Мы можем позабыть о нашей боли.
Вы нас не принимаете всерьёз;
От этого мы хуже стали, что ли!?
~
Отчаянья в нас нет, ведь нам дана
Возможность сладкая летать в мечтах, как птица.
Для творчества нужна лишь тишина
И монитор иль чистая страница.
Мы
Стихотворение “Мы” прежде всего привлекает себя заглавием. Возникает “смычка” с “Мы” Замятина и первый вопрос: а не аллюзия ли это? Однако с точки зрения содержания эти стихи ближе всего к “Поэтам” Блока:
Разнежась, мечтали о веке златом,
Ругали издателей дружно.
И плакали горько над малым цветком,
Над маленькой тучкой жемчужной…
Однако если у Блока четырёхстопный амфибрахий, то у Скударёвой — пятистопный ямб. Амфибрахий создаёт более вальяжное и размеренное звучание, многостопный ямб — более паузное и восходящее. Это поклон Пушкину, сконструировавшему ямб из 5 стоп и раскрепостившему его от медленного ритма; считается, что до Пушкина пятистопный ямб не существовал.
Тем не менее, если говорить о ритмике скударёвского ямба, то заметно сдвоение полуударений во второй и четвёртой стопах, из-за чего в первом стихе первого четверостишия ритм замедляется: “Как правило, сидим мы по домам”. Это же замедление ямба происходит и в последующих стихах: например, читается безударно и сдваивается с последующей четвертая стопа (”Что нас всю жизнь, как малых, опекают.”) Возникает ощущение, что ритм стоп спорит с ямбом, упрямо высвобождает шею от приподнятого ямбического ритма, пытаясь сохранить внутреннюю минорность и задумчивость.
Ямб — форма, пафос — содержание. Пушкин, например, даже “Я вас любил...” умудрился написать пятистопным ямбом, постоянно передвигая и изменяя ритм то на одной, то на другой стопе. “Любовь” — это третья стопа, “ещё” — четвертая. Четвертая отдаёт своё ударения, после “любви” пауза, и “любовь” становится куполом стиха.
Характерно, как в третьем стихе “Мы”, стоящее в слабой безударной позиции, требует себе дополнительного акцента, и на первой же стопе ритм на секунду полностью замирает: “Мы — тяжкий крест усталых наших мам”. Титульное “мы”, таким образом, получает даже не полуударение, а полноценное ударение.
Однако во второй строфе повторяющееся “мы” уже не перетягивает на себя полуударения и спокойно стоит в слабой позиции, терпит слабость своего положения: “Мы терпим одиночество, тоску”. Создаётся рисунок ритма с ударными первой, третьей и пятой стопами и со второй и четвертой — безударными, сдвоенными с соседними: “Мы-тер/пим-о/ди-но/чес-тво, /тос-ку”.
Приобретается возвышенный, несколько высокопарный высокий моральный пафос. (Особенно непереносимый для “тех”, кому мечтательные полёты “нашего брата” застревают как кость поперёк горла: “Возможность сладкая летать в мечтах, как птица”.)
“Мы” обрамляет вторую строфу. Композиционно “мы” оказывается противопоставлено “вам”, легкий (само-) иронический пафос окрашивает стихи: “Вам не понять, сколь на своём веку/ Мы съели боли вместе с манной кашей.” В системе образов намечаются “мы”, обладатели печальной судьбы и бедного болезненного детства, и их оппоненты (”вы”), которым боль первых невдомёк. Однако стихи адресованы именно оппонентам, как бы втирают им в лицо боль угнетённых “нас”. Это позволяет свести концепцию стихов к архетипическому противопоставлению “свои — чужие”.
Свои — это “мы”. Прослеживается их собирательный образ: домоседы, одиночки, внешне пассивные, внутренне терзающиеся; настороженно относящиеся к соседям и не поддерживающие отношений с ними (наследие советских времён со стенами, имевшими уши?), однако не теряющие трепетной связи с матерями; бедные, болезненные, претерпевающие внутреннюю болькоторая упоминается 3 раза; мечтатели, чей духовный вектор направлен вверх — к полёту, к небесам; творцы, не опускающиеся до отчаянья; созидатели лучистого света. Кто же они?
Разумеется, это поэты, литературная интеллигенция.
Это мы. Это мыслящий, страдающий, тоскующий и духом стремящийся к небесам класс, прослойка, страта, социальная группа, субкультура. Духовная культура intelligens — умных, знающих, мыслящих, понимающих. Особое духовное состояние, определяющее способного на него человека. Процитирую главного редактора альманаха «Мир культуры и культурология» профессора И. В. Кондакова: “Интеллигент — носитель высшего сознания и духовности, способный к рефлексии культуры и саморефлексии.”
Однако интеллигент-поэт — это совершенно особая порода интеллигенции. Поэт — это не только носитель, но и творец высокой русской культуры, противопоставляемой низкой, невежественной, грубой, похабной, безнравственной.
В русской культуре быть интеллигентом и поэтом — значит заключать в себе некое духовное избранничество. Например, мы же осознаём, что, хотя водители автобусов в рублях получают больше учителей, для русской нации особую духовную функцию несут именно учителя, а не водители автобусов? А почему? Ведь формально и те, и другие являются поставщиками в сфере услуг. Но культура нации, духовный и интеллектуальный облик наших детей формируется не водителями в автобусах, а учителями. Учителя — это интеллигенция, ответственная за детей своей нации и страны, за сохранение духовной планки. А поэты — это такая интеллигенция, что традиционно ответственна за всю нацию, за всю страну, за всю Родину, порой даже за весь мир, а не только за детей. Поэт в России — это светоч, носитель высокой нравственной культуры, способный мечтать о великом, представляющий собой духовную совесть и моральный компас для своей страны. В условиях гласности Интернета — для всех говорящих с ним на одном языке.
Кто же “чужие”? Кому “мы” противопоставлены у Галины Скударёвой? Кто их (наши!) идейные противники, не воспринимающие нас всерьёз, не считающиеся с нашей болью и принимающие наше умение грезить за скудоумие и легкомыслие?
Толпа, традиционно противопоставленная поэту.
Свора обывателей, норовящих куснуть поэта за недостаточно бразильский, бледный от кабинетной жизни зад. Это массы, причём придонные. Массовое сознание, приравнявшее небеса к глупости, то есть по сути отрекшееся от небес. Наслаждение для рождённых ползать — это не только ни в коем случае не взлететь самим, но и высмеять способных к полёту, выставить сами небеса символом глупости, беспочвенных иллюзий и даже зла. А интеллигента приравнять к бытовому инвалиду, придурку и белой вороне, над которыми смеют похахатывать плохо знающие падежи “поцаны”, “поднявшие бабла”, но при этом ни на миллиметр не поднявшие собственный уровень грамотности. Да и зачем это “им”? Если можно материться и выгодно “поднимать баблишко”, при этом не задумываясь ни о Боге, ни об истине, ни о сути любви, ни о гранях морали, то зачем вообще все эти сложности? Зачем жить сложно, тонко и больно, если можно жить сладко и жрать жирно, шнырять и испражняться, и только?
Вот почему разрыв между интеллигенцией и не понимающим её народом не залечить, не залатать, не зализать никаким целебным шершавым языком. Кульминацией стихотворения становится прямой вопрос “грубым, залезающим на бабочку поэтиного сердца с калошами и без калош”: “Вы нас не принимаете всерьёз;/ От этого мы хуже стали, что ли!?”
Для “них” — да, хуже. Интеллигентный, тонко и глубоко мыслящий, много и изощрённо знающий, всё измеряющий совестью и моралью — идейный враг “ложущих” на грамотность и на истину. Они на него плюнут и разотрут. Его стихами подтирались и подотрутся ещё раз. Куря свои вонючие сигареты, смачно харкая себе же под ноги и унижая словом и битьём собственных детей, дружно нарекут “нашего” болезненного “дебилом”, посчитают его (небольшие) деньги, сравнят со своими (более жирными) и придут к выводу, что обладатель этих худосочных денег туповат и телефон у него наверняка дешёвенький. И разойдутся, наивно уверенные в собственной непререкаемой правоте и превосходстве.
А что останется поэту? Как всегда: мыслить, чувствовать, анализировать, предвидеть, страдать за себя и за того парня. На собственной душе поднимать всю тяжесть бытия, нравственности и безнравственности, одиночества и тоски. Есть такая профессия — жизнь осмыслять.
С пожеланием удачного нового года
и мирного Рождества,
Надежда Николаевна Бугаёва,
филолог, педагог, член МСП им. Святых Кирилла и Мефодия, медалист Международной академии русской словесности (медаль имени Л. Н. Толстого «За воспитание, просвещение и наставничество», 2023), автор романа со стихами «Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне», лауреат «Славянского слова — 2023» и «Стилистов добра» II Всероссийского форума молодых писателей в Челябинском государственном институте культуры в 2024. Создатель просветительского проекта «LiterMort».
Благодарю за прочтение!
Уважаемые читатели, прошу оставаться вежливыми при обсуждении.