Нужно ясно отдавать себе отчёт в том, что:
1. Александр получил власть посередине мировой войны.
2. Во время войны произошёл государственный переворот.
3. Россия воевала за свой интерес.
Эти тезисы, увы, нуждаются в разъяснении.
1. Стандартная модель крайне странно изображает войну 1792 – 1815. Её разбивают на две крупные части и множество мелких (коалиции, кампании). В многочисленных перерывах, вроде как, был мир. Делается это для того, чтобы скрыть единую мировую мегавойну с крайне несимпатичными целями и средствами. Отсюда и терминология, с разных сторон: «интервенция», «революционные войны», «узурпатор», «борьба за свободу Европы»... А это был критический момент – смена мировых лидеров. Государства, проигравшие тогда борьбу за лидерство и вице-лидерство, впоследствии, хотя и поднимались на короткое время ценой неимоверных усилий и рисков авантюристической политики, пали и вышли из игры.
Суть войны всех контрреволюционных и антинаполеоновских коалиций: борьба континентальных союзников за второе место после падения Франции с пьедестала в результате ВФР. Слабо понимается также регулирующая роль Англии в том, чтобы на втором месте не оказалось вообще никого (Каслри, например, добивался приращения Пруссии, дабы подровнять её силу к Франции, Австрии и России). Считается, что многочисленные войны вели недалёкие европейские монархи и генералы против гения «всё-в-одном» Наполеона – и четверо против одного (если считать по крупному, без курфюрстов и швеций) не могли одолеть его 15 лет (а до того ещё 8 лет без толку мяли Францию донаполеоновскую). Постоянно заявляется о неких противоречиях у союзников, при этом прямо не говорится о главном. На самом деле, в войнах, где жертва намечена, согласована и уже всем очевидна, ведётся метавойна внутри коалиции победителей – жёсткая игра на вышибание лишних, чтобы с ними не пришлось делиться результатами общей победы, при этом, желательно использовать будущего лишнего в качестве расходного материала. Совершенно то же самое происходило и в 1-й и во 2-й мировых войнах (это тоже единая война с перемирием).[1] Наполеон же понимал это прекрасно, потому хладнокровно и точно действовал против «всего мира».
Не верно и утверждение, что вся Европа воевала против Франции. Если бы воевали все и сразу, то победили бы все и сразу. А что делать дальше? Как делить? Как не оказаться тем, кого будут делить после? Поэтому все воевали со всеми: политически удобно было иметь Францию в качестве эталонного спарринга, матчами с которым остальные меряются силой и влиянием. Участие в коалициях позволило России дотянуться до отдалённой Франции через множество границ. А сама война (не так важно, победил или нет) против мирового лидера уже повышает статус. (Павел так делал, отправляя Суворова в Италию и контингент в Голландию, рассчитывая на признание Англии – не признали; тогда направил контингент против Англии – вообще убили). Потому Александр такое большое значение придавал личным встречам с Наполеоном и старался не пропускать приглашений. Ведь с Наполеоном больше никто не мог встречаться на равных. Его спокойная встреча в Эрфурте, которой опасался даже ближний круг Александра ("арестует!") говорит не о храбрости, а о ясном понимании сути дела. Тут отчётливо видна разность в осведомлённости между монархами и их даже ближайшими сподвижниками.
Почему русские вообще оказались в этих дурацких коалициях? Советские (они же – постсоветские) представляли дело ёмко: «немецкие цари, дураки и негодяи, посылали солдат проливать народную кровь в чужих землях за чужие интересы». На самом деле участие в коалициях (поначалу на вторых-третьих ролях) позволило России законно влезть в кучу-малу, где загонщики делили раненого зверя (Францию). Поначалу с перочинным ножиком отрезать ушко, – под конец Россия залезла на стол с ногами и, орудуя большим тесаком, сплёвывая Молдавию и Валахию, отпугивала прочих интересантов.
Попытка рисовать Россию агнцем во главе с императором-миролюбцем, стремящимся к системе коллективной безопасности, ничего кроме смеха вызвать не может. Это в век безудержной экспансии и жестокой драки на выбывание! Александр стремился вывести Россию наверх, спихнуть конкурентов и учредить такой послевоенный режим, чтобы его позиция не пошатнулась, и при этом безнаказанно дёргать (совместно с другими) за вымя мирового лидера Англию. Пять хищников могут сколько угодно рядиться в овечьи шкуры, но негоже историку поддаваться на пропаганду начала XIX века.
Александр и всё российское прогрессивное общество ратовали за войну. Россия, плетшаяся в хвосте великих держав, не имела шанса в мирном развитии догнать никого из опережавших её соперников и, в конце концов, была бы выдавлена из клуба с крайне неясным статусом в будущем. В культурном смысле Россия проигрывала не только любой из великих держав, но и многим аутсайдерам. Мировая война позволяла авторитарно и относительно безопасно для монарха мобилизовать внутренние ресурсы для ускоренного развития, прежде всего, культурного, чем Александр воспользовался блестяще.
2. Говорят: не государственный переворот, а дворцовый. Ну, расхожий такой мем, придумали и звонят: «век дворцовых переворотов», как раз ровно 100 лет. Это красиво, люди такие штуки любят. Но касательно 1801 не верно – в корне (относительно 1825 тоже не верно, но корень другой). Переворот был именно государственный, потому что сменилось оба вектора: внутренней и внешней политики. Похожий переворот произошёл в феврале 1917 – и страна рухнула. А в правление Александра – взлетела до небес. Уже одно это можно бы поставить ему в заслугу. Но – не ставят. Можно найти десяток аргументов, мол, сравнение некорректно потому что... и т. д... Но, ещё раз, если по-крупному: мировая война и заговор в XIX веке страна – вверх, а в XX – вниз. А ведь республиканские технологии в александровское время уже существовали – и крайне успешно применялись. И террор и гильотина и проч. – всё имелось. Двести-триста русских якобинцев настрогать и насовать пятаков, а потом всё забрать и оставить с носом – вопрос в стране чудаков технический.
Тут надо сделать отступление. Оно интересное, хотя никак не влияет на основную тему данного исследования.
Существует предположение, что Александр (как вариант, вместе с матерью) был замешан в государственном перевороте на самом серьёзном уровне, а не просто вовлечён в него вихрем событий и уведомлен о мягкой его форме. То есть узаконенный цесаревич будто бы состоял в числе главных организаторов и выгодоприобретателей. Это основывается, в основном, на утверждениях из окружения принца Евгения Вюртембергского, сначала устных, а после появившихся в мемуарах, в том числе, в комментариях к его запискам (сам 17-летний мемуарист об этом не писал). Воспоминания принца публиковались порциями лет 30, когда никого из участников уже не было на свете.
Предпосылки выстраивались так. Павел, уже восстановивший новым законом о престолонаследии «майорат», вдруг якобы переменил решение и принялся расчищать дорогу к престолу 13-летнему крысёнку, запланировав рассадить его старших кузенов А и К вместо тронов по крепостям. Параллельно упечь свою жену (счастливый брак, 10 детей, включая недавно сделанного порфирородного Михаила) в монастырь. При этом она, получается, активно протежировала принцу в ущерб родным детям и себе. Племянничка же по линии этой самой постригаемой в монахини супруги Павел вознамерился женить на своей любимой дочери Екатерине, в придачу усыновить зятя (при живых родителях) и назначить цесаревичем. Не беда, что новобрачным по 13 лет. История невероятная, бурлескная, но к Павлу легко прилипла: «волюнтаризм».
Некоторые во всё в это верят. Основой веры являются исторические полотна «Иван Грозный убивает сына», «Алексей на допросе у Петра», а также множество своих и заграничных случаев борьбы по линии Монарх – Наследник. Теоретически, спору нет, царь мог поменять царский закон про царей в любой момент, это объясняют даже не самодержавием, а самодурством. Между тем, сплетни окружавших трон людей (юный генерал-майор, разумеется, помалкивал) не объясняют одной принципиальной вещи: сам факт поспешных приготовлений 46-летнего полного сил и власти монарха. Допустим, родные кровиночки А и К ему не угодили, и он, положим, опасался их покушения на свою власть, но ведь оставались ещё невинные малыши Н и М (впрочем, «объясняют»: Павел-де вознамерился засадить в крепость ВСЮ свою семейку, кроме Екатерины, включая трёхлетнего Михаила). Что с того, что Н и М мало лет? Инфанту Евгению тоже царствовать (да и жениться) рановато, и, если Павел не собирался помирать быстро, родные младшие сыновья успевали подрасти и выучиться на каких надо царей. Вообще, выбирай – не хочу. Не семья – реклама ЗОЖ.
То есть история недостоверная и с точки зрения правящего монарха вообще никак не мотивированная – «надоели все». Так кому, когда и зачем понадобилась спекуляция о приглашённой звезде, заграничном принце-консорте? Очевидно тем, кто после государственного переворота хотел очернить Александра, придумав ему «сверхмотив» (одним мотивом было не обойтись) и отвести подозрения от себя. Самому же подросшему принцу нетрудно было внушить такую версию о своём вероятном будущем (очевидно, своих собственных воспоминаний у него не могло быть – такие вещи не обсуждают с 13-летними подростками, а воспоминания о чужих воспоминаниях вполне). Такие слухи были крайне выгодны, в частности, англичанам, проявлявшим трогательную заботу об анти-павловско-французском перевороте. Англия – страна, вообще специализирующаяся на «черных легендах». А все эти манёвры как раз и начались после заключения франко-русского союза. Других интересантов в этом деле не просматривается. Наполеон крайне дорожил случившимся с Павлом альянсом.
Так что дело обстояло иначе. Никаких планов по описанному сценарию у Павла не было. Но слухи вокруг «дела» сформировали и продвигали. Организаторы этой сложной и явно инспирированной версии использовали принцип тяни-толкай, доказывая, что Александру не просто было нужно поскорее урвать корону, но и то, что он боялся оказаться в тюрьме: двойной мотив для совершения преступления. Остальная часть семейства его поддерживала в стиле «дедка за репку, бабка за дедку...» так как власть вообще могла уйти по касательной. Типа, Гольштейн-Готторпские повторят судьбу Брауншвейгских.
Мощную подпитку им дал визит самого принца в Россию в начале 1801, думается, его и организовали с этой целью. Он беззаботно отплясывал и волочился за ровесницами, не подозревая, что является катализатором убийственно ядовитой реакции (после аннигиляции Павла его в неизменном виде отправили домой). Александр на инспирацию не поддался. Он всего в жизни добился исключительно сложной дипломатией и вообще никогда не предпринимал резких шагов, предпочитая использовать движения противников. Максимум, чего от него удалось добиться – согласие на отречение Павла. И то – чудовищным давлением и угрозами вполне осязаемыми. Отказаться Александру было трудно, за ним маячил Константин. Заговорщикам это упрощало комбинацию: им требовалось согласие одного из двух. Александром могли и пожертвовать.
«Подвесить» нового царя на обвинении в хорошо мотивированном отцеубийстве открывало чакры (и кто после вспомнит, что у отца не было мотива провоцировать наследника). И дело не только в ключах к управляемости: англичане отводили глаза от своего конструирования переворота. Впрочем, виноват в формировании «железного» повода к своему устранению прежде всего сам Павел, своей действительной непредсказуемостью и двойными стандартами. Он, например, не любил, когда в гвардию зачисляют высокородных младенцев, дабы им с рождения шла выслуга лет, и вычистил из полков не одну сотню не явившихся к смотру детей. Но на принца это не распространялось, в 8 лет ему даровали полковника, и к 10 годам он, находясь «в отпуску» и ни разу не быв в России, «выслужил» генерала; Александр же, даже после всеевропейской победы генерала себе не присвоил. Правда, надо отдать должное и чутью Павла: командиром принц стал боевым, слыл одним из лучших в русской армии, его корпус первым вступил в Париж (по блату, конечно, дали, но, выходит, высочайший блат был). Александр не мешал его карьере, но недолюбливал – не за мнимое участие ребёнка в псевдоинтриге, а за то, что в эту байку верили: получалось, что само присутствие ни в чем не повинного и, в общем, ценного кадра ассоциировалось с преступлением императора. Александр избавился от него, как учил Лагарп: осыпав поцелуями, почестями и орденами. Николай, понимая основанную исключительно на психологии опалу, Евгения закономерно вернул. Всю жизнь, где бы ни находился, ЕВ преданно защищал интересы России.
Немного о «сумасбродстве» Павла (совсем немного, ибо о том существует целый пласт спекулятивной литературы). «Метания» Павла имеют ту же природу, что и «метания» Александра. Только Александр двигался галсами длинными и размашистыми, а Павел мелкими и резкими (Александр вступил на престол молодым, и просто имел достаточно времени). Они выглядят несколько суетливо (с ума он сошёл, что ли?) Тем не менее, генеральная логика и ясная цель были в действиях и того и другого; только Александр цели достиг, а Павел нет, отсюда и «неуд» самодура. Если бы не достиг, тоже стал бы у историков двоечником, а так простили, влепили «трояк»: непостоянный. А исследователю надо лишь выбрать правильную точку зрения. «Метания» по небу Венеры с Земли выглядят запутанно, а с точки зрения Солнца движение подчинено простому закону.
Вообще, надо понимать, что антипавловский переворот готовился, а не был спонтанным. Готовился он, прежде всего, как разлом между монархом и наследником (даже двумя, и даже между этими двумя). Павлу подавалась дозированная информация об Александре, Александру о Павле. Разлом ширился, но не сам, его расширяли. Недоверие посеяла «бабушка». Потом друзья сменили его подозрительностью, затем неприязнью, а под конец ненавистью. Исследователи же переворачивают всё с ног на голову: Александр опасался Павла, а тот его. Оно конечно, но заговорщики так устроили, чтобы оба начали бояться. Доказать цесаревичам желание отца посадить их в крепость было несложно. Крутили пальцем у виска: он сам живёт в крепости, спит – под караулом.
Вообще, к post mortem-воспоминаниям принца («Русский Архив» 1878, «Русская старина» 1894, «Русская быль» 1908) надо относиться настороженно, т. к. они изобилуют редактированием и ложными комментариями, интегрированными в подзаголовки, сноски и т. п. В них немало противоречий не просто между разными источниками (дата рождения плавает на 5 лет), даже в одной статье можно встретить редакторские вставки и правки, например, в «Русской старине» 1894 года подзаголовок даёт: «Пожалование меня на тринадцатилетнем возрасте в полковники русской службы» и далее в основном тексте: «Производство меня в генерал-майоры, последовавшее уже в 1798 г., и назначение шефом драгунского полка, окончательно сделали из меня мученика. Казалось бы, подобная мысль вовсе не должна была прийти в голову, относительно десятилетнего мальчугана, но история свидетельствует о многих оригинальностях, в этом роде, со стороны императора Павла». Там же в предисловии указана дата рождения 1783 год.
Если такие сливки, то что тогда молоко?
3. Часто приходится слышать, что Россия воевала за английский интерес. Однако, заглянем на полвека назад, в Семилетнюю войну, которую, как говорят, Россия тоже вела за чужие интересы. Люди не понимают. До того шукали по окраинам, а в Семилетнюю войну Россия впервые попыталась вступить в большую европейскую политику. Но – на правах государства второго ранга. Попытка вступить в клуб держав первого ранга (великих держав) не удалась. Произошло это только в царствование Екатерины, после фактической аннексии Крыма. Произошло так: с пятого места в результате долгой, показательной – на суше и на море – успешной войны с Турцией Россия эту самую Турцию и выдавила, встав на её место. Расклад тогда был такой: Франция, Англия, Св. Рим. Империя, Пруссия, Россия. Авторизовал Россию император Св. Рим. Империи Иосиф II, которого специально для этой цели Екатерина выписала прокатиться по бывшей Турции. Тот авторизовал, на условиях своего младшего партнёра – и то, инкогнито, т. к. иначе ехать в Россию было неприлично. Напомню, он сам был только третьим, обращаться же к первым двум Екатерина, конечно, не решилась.[2]
Франция и Англия такими мелочами не интересовались, у них шла большая игра. Пруссия, объективно слабее России, была авторизована в клубе Англией (в то время, державой №2) как раз в Семилетнюю войну, которая и велась Пруссией за вступление в клуб. Это произошло не просто так, а взамен Испании. Россию же включить в общество в ту «войну трёх баб» оказалось некому (некого больше было вытеснить), хотя Елизавета могла рассчитывать на поддержку союзной Франции. Но, где тогда Франция, а где Россия?
С самого момента взятия несчастного Берлина (а его на короткое время брали тогда дважды – австрийцы и русские) доносится плач о проклятом Петре III, профукавшем всемирно-историческую победу. Мол, уже тогда Россия могла бы... Но в Европе не так дела делались. В то время зафиксировать эту победу России никто бы не дал – не тот ранг. Так что перевернуть альянс было делом не таким уж недальновидным: Александр впоследствии это делал трижды. Екатерина II, пришедшая к власти, не стала отменять решение свергнутого мужа и войска из Восточной Пруссии окончательно вывела. Значит, понимала истинный расклад сил. А правильнее – объяснили.
Рассмотрим ситуацию 1805 – 1814 с точки зрения стратегических национальных интересов, как их понимали тогда только что сформировавшиеся или ещё формирующиеся национальные государства. Александр во что бы то ни стало решил опереться на мощного ситуативного партнёра, и сделал Англию своим союзником в деле подавления континентальных держав. Одновременно он взял на себя роль посредника в отношениях держав с Англией. У него имелось два мощныхх козыря: крупная взаимовыгодная торговля и огромный потенциал в формировании армии. Остальные факторы: экономика, социальное развитие, культура, дипломатия были из рук вон. Просвещение (даже ещё проще: воспитание) находилось в зачатке: этим активно начала заниматься Екатерина, но масштаб отставания не позволял ликвидировать его за одно поколение. Главное – у него напрочь отсутствовала необходимая для прорыва национальная верхушка. Дабы хоть как-то уменьшить значение негативных факторов, дипломатию он замкнул целиком на себя, устранив из этой сферы ненадёжную аристократию. На протяжении десяти лет он разыгрывал английскую карту планомерно и жёстко, с какой-то удручающей последовательностью.
Ситуация эта напоминает крушение Испании с места мирового лидера в период предыдущей мировой войны, которая состоит из так называемой Тридцатилетней (1618 – 48), Франко-испанской (1635 – 59) и Англо-Испанской (1654 – 60) войн. Тогда сообща валили Испанию (помимо прочих дел), и она с первого места обрушилась на дно коробки великих держав (как можно видеть, процесс падения тоже был мучительным, с цепляниями), на мировом троне её сменила Франция, а вовремя подсуетившаяся Англия, пристегнувшись к новому чемпиону, вылезла на третью позицию (это, если считать сложно устроенный конгломерат Священной Римской Империи за одну штуку). Впрочем, распределение мест после Франции может вызывать дискуссии, но факт тот, что Англии до этого в большом клубе не было.
Тезис о войне за английский интерес, казалось бы, дипломатия Александра подтверждает просьбами о субсидиях и войсках, но разберёмся в стратегии. После разрушения французской государственной машины Англия свою задачу, в целом, выполнила. Она обменялась с Францией мировым лидерством. Теперь, имея темпы роста выше французских, Британия могла сконцентрироваться на мирном развитии и уйти в отрыв безо всякой войны. В сущности, реализацию этой стратегии мы и видим на протяжении эпохи противостояния Наполеону. При этом, продолжение разорительной войны континентальными конкурентами между собой давало приятный дополнительный бонус: падали все, а Англия росла – и за время войн всех коалиций выросла неимоверно (правда, параллельно вчетверо распух и долг). В сущности, за подпитку войны Англия и платила, но, в общем, совсем немного даже для своих континентальных контрагентов. Деньги она давала агрессорам, для выравнивания континентального баланса, т. к. отчаянно барахтавшаяся Франция выдавила из себя республику и гигантским напряжением оставшихся сил сохраняла себя на очевидном втором месте, пытаясь отчаянно выстроить взамен казнённой и разогнанной новую национальную аристократию – основу управления государства.
При этом сами континентальные державы не желали упускать возможность добить надоевшую Францию и, раз уж появилась такая возможность, занять её вожделенное второе место (чему, как раз Англия противостояла). Атакующими были именно трое третьих: Россия, Австрия и Пруссия, а вовсе не Франция. Наполеон (и Франция до него) всё время находился в активной обороне и настойчиво искал мира (конечно, на своих условиях). Войны «коалиций» развязывал не он (а «кампании» он, конечно, после соответствующих провокаций). Большого интереса собственно Англии в том, чтобы место Франции заняла какая-либо третья сторона, разумеется, не было. В полном разгроме или катастрофическом поражении её Англия была совершенно не заинтересована. Хрупкие коалиции России, Австрии и Пруссии и нескоординированность военных операций демонстрируют, как каждая из стран пыталась стать лидером в разгроме Франции, чтобы поживиться её положением: второе место только одно.
Поначалу лидерство приняла на себя Австрия (Наполеон в Вене), затем Пруссия (он же в Берлине) и после – Россия (тот же в Москве). Так что Россия воевала вполне себе за свой интерес. То, что интерес России дополнительно усиливал позиции Англии – неизбежная плата за отрыв от остальных континентальных держав. То есть, Россия, обеспечив себе твёрдое и с большим преимуществом второе место, упрочила Англию на месте первом, но это была запланированная жертва Александра. Именно он и придумал пиар ход, что Россия-де воюет за английские интересы, но придумано это было исключительно для внешнего употребления: оказания давления на Англию. Глядите, как мы из кожи вон лезем – и всё ради вас (а сами мы в Европе не местные).
Дополнительно Александр намекал, что такого верного союзника как он, персонально Александр, свергать не надо. На острове сначала пожимали плечами, полагая, что новенький царь недостаточно умён, мол, спасибо, конечно, не очень-то и нужно, но вот вам миллион за то, что хотя бы не гадите. Поняв, что в 1812 Наполеона заманили в ловушку, из которой ему не выбраться, Англия вообще в помощи России отказала. Для спасения Франции в войне (и продолжения этой самой войны) англичане сделать уже ничего не могли: события разворачивались стремительно, и Наполеон проиграл всё за несколько месяцев – остальное было делом техники. Остановить бурный поток деятельности возмужавшего Александра было невозможно. Англичане поняли, кого они вскормили, и дело выравнивания Франции взяли на себя на Венском конгрессе (сговор трёх держав). В принципе, им было выгодно деморализованное республиканское состояние Франции (как и любой другой страны), но противовес России был категорически необходим: поэтому Великобритания потребовала реставрации, и на трон – Людовика XVIII, лондонского резидента. (Людовик живал и в России, но никакого уважения при этом к ней не набрался – и это, в общем, справедливо).
Без национальной аристократии нечего было и думать претендовать на мировое лидерство. «Что нужно Лондону, то рано для Москвы». По счастью (счастье относительное, его готовили) свою национальную верхушку пустила под нож Франция. Австрия же и Пруссия, как и Россия, своих национальных элит не имели. Второе место освобождалось, но занять его без национальной администрации (не обязательно чисто аристократической, что доказывал Наполеон) можно было лишь временно, пока не вернётся Франция или не подрастут другие. Сам Наполеон создать национальную администрацию всё же не смог (просто не успел), путаясь в родственниках-королях, безродных маршалах и обезглавленных (фигурально) масонах. А Александр сделал мощный задел и технично отпасовал Николаю. Для этого и пришлось разыграть путч с отказом от данных обещаний и прекратить мусолить тему парламента и оппозиции до формирования национального управления. Оппозиция появилась в России планово, по-английски, при Николае. В отличие от екатерининских времён, она уже не была ни цирковой, ни придворной. Условно говоря, Радищев при Екатерине выглядел умалишённым, при Александре в самый раз, при Николае смотрелся бы снова сумасшедшим, только с другой стороны.
Примечания
[1] Это выходит за рамки темы, поэтому пусть будет за рамками. Гений Александра становится очевиден, стоит только понять, как он растолкал всех конкурентов и сумел заставить считаться со своей страной мирового лидера Англию, которая вообще в войне не особенно участвовала – получила своё раньше. То есть он выиграл не только войну главную, с Наполеоном, но и самую главную – против добрых самаритян Пруссии, Австрии и, в существенной степени, Англии, которой не удалось добиться второй цели – уравнять претендентов на дальних подступах к себе. При этом заставил воевать Пруссию/Австрию. В 1МВ сердечные союзники Россию из числа победителей просто вышибли пинком, во 2МВ, в общем, тоже, и только ценой гигантских жертв и сверхусилий СССР удалось поучаствовать в разделе мира, примерно на равных правах с «сопротивлявшейся» Францией, но безо всякой пользы для послевоенной жизни народа-победителя.
[2] Статус Бурбонов вообще был очень высок – выше не было. Людовик, XVIII, в принципе, никто, не встал в присутствии Александра. Тот хмыкнул: «будто не я ему, а он мне трон подарил» (вероятно, миф). В своё время англичане, чьи монархи были рангом (и даже, бывало, двумя рангами) ниже, как в басне «Лиса и виноград», придумали себе «конституцию», чтобы сделать вид, что им их Парламент встречаться с прочими монархами не велит. На самом деле, Бурбоны с большинством из них не стали бы общаться. Пётр I тоже, конечно, не смог встретиться с Людовиком XIV, только с регентом Людовика XV, когда их ранги сблизились. А с "английским" Вильгельмом запросто.
По теме: Величайший дипломат