Язар Бай | Пишу Красиво

Глава 1. Али спрятался от мира в тесной будке, но стук её трости и аромат фрезий разрушили его броню. Он ещё не знает, что эта хрупкая девушка станет его спасением. Дождь в Стамбуле обладает скверным характером. Это не просто вода, низвергающаяся с небес. Это тяжёлый, свинцовый занавес, падающий на город, приглушающий яркость красок и заставляющий древнюю брусчатку рыдать холодными слезами. В этот ноябрьский вечер небесная канцелярия решила смыть с лица земли всё наносное. Ливень барабанил по жестяной...

Ялы Зиягилей не просто горел. Это было ритуальное жертвоприношение. Огонь неистовствовал, с жадным хрустом выбивая оконные стёкла. Пламя пожирало драгоценные портьеры, жадно облизывало некогда белоснежные стены чёрными, жирными языками копоти. Стихия гудела, ревела, трещала. Словно тысячи голосов, годами запертых в этих роскошных стенах, наконец-то вырвались на свободу и теперь кричали, перебивая друг друга в агонии. Аднан стоял на идеально подстриженном газоне. Теперь трава была усыпана серым пеплом, похожим на грязный, больной снег...

Щелчок ключа в замке прозвучал как выстрел, но тело даже не вздрогнуло. За окном чернели равнодушные воды пролива, в которых тонули огни азиатского берега. Холодная тяжесть воронёной стали в ладони больше не казалась инородной. Маленький пистолет сросся с рукой, стал продолжением плоти, таким же естественным, как биение сердца или судорожный вдох. Дверь распахнулась. Аднан вошёл хозяйской походкой, сбросив пиджак и небрежно расстегнув ворот рубашки. Лицо его, посеревшее от усталости, всё ещё хранило печать того ледяного, фанатичного огня, что испепелял семью последние месяцы...

Утро в особняке Зиягилей началось не с привычного солнечного золота, заливающего Босфор, а с густой, ватной тишины. Такой тишины, что обычно предшествует землетрясению. После вчерашнего ужина, финал которого был написан кровью на белоснежной скатерти, дом словно оцепенел. Слуги скользили по коридорам бесшумными тенями, боясь скрипнуть половицей. Даже чайки за окном, вечные скандалистки Стамбула, сегодня кричали глуше, словно сама природа опасалась потревожить хозяина этого стеклянного замка. Нихаль...

Вечер благотворительного приёма в ялы Зиягилей начался с фальшивой ноты, прорезавшей влажный воздух Босфора. Смычок первой скрипки взял слишком высоко, и вместо торжественного вальса над садом поплыл надрывный, скулящий звук, похожий на женский плач. Гости, впрочем, ничего не заметили. Бомонд Стамбула был слишком занят дегустацией ледяного шампанского, обсуждением последних сплетен и разглядыванием витрины под названием «Идеальная семья Зиягиль».. Бихтер застыла у входа в бальную залу, словно фарфоровая статуэтка...

Ночь в особняке Зиягилей перестала быть временем для сна. Темнота здесь оживала, обретая плоть, сотканную из липкого страха и гнетущей тишины. Бихтер замерла на краю огромной, холодной постели. Пальцы до белизны в костяшках сжимали шёлковую шаль. Ту самую, что ещё час назад безобидно висела в глубине гардероба. Теперь же, в дрожащем свете ночника, золотая вышивка на ткани напоминала змеиную чешую, готовую впиться в кожу. От материи исходил тяжёлый, сладковатый дух нафталина — само дыхание склепа...

Возвращение в Стамбул напоминало пробуждение после тяжёлого наркоза: сознание уже вернулось, но тело оставалось чужим, ватным, непослушным. Кортеж Зиягилей разрезал пелену моросящего дождя, въезжая в городские артерии. Свинцовые воды Босфора сегодня сливались с низким небом, стирая горизонт. Величественные минареты мечетей, обычно пронзающие синеву, сейчас казались размытыми акварельными набросками на мокрой бумаге, готовыми вот-вот раствориться в сырости. Бихтер прижалась лбом к холодному стеклу...

Скрежет ключа в замке прозвучал оглушительно. Словно в мёртвом лесу переломили сухую ветку. Громко. Сухо. Окончательно. Бихтер даже не дрогнула. Тело, зажатое в глубоком кресле, давно онемело, но сменить позу не хватало сил. Смесь пудры, солёного пота и высохших слёз стянула щёки жёсткой коркой, превращая лицо в потрескавшуюся маску античной трагедии. Вся ночь прошла под прицелом стеклянного глаза плюшевого медведя. Всю ночь дом дышал, скрипел половицами и перешёптывался, смакуя детали её падения...

Утро вступило в свои права не с аромата свежесваренного кофе, а с ледяного прикосновения зеркального стекла. Бихтер застыла перед туалетным столиком. Тональный крем ложился на кожу плотным, искусственным слоем, скрывая следы бессонной ночи. Бежевый пигмент замуровывал не просто синяки под глазами или аристократическую бледность — он прятал живую женщину, которая ещё вчера, скорчившись на полу, выла от душевной боли. Теперь на мир смотрела идеальная маска. С верхней полки за хозяйкой наблюдал плюшевый медведь...

Рассвет над Шиле так и не наступил. Утро сочилось сквозь тяжёлые бархатные портьеры мутной, серой взвесью, топя очертания мебели в липком сумраке. Веки казались свинцовыми. Первое, что выхватил взгляд из полумрака — чугунная решётка. Вмонтированный в стену чёрный узор напоминал оскал застывшего чудовища, всю ночь выдыхавшего в лицо спящей чужие кошмары. За стеной стояла тишина. Не мирная, благостная тишина стамбульского особняка, а истощённая, звенящая пустота, какая бывает в палате тяжелобольного после долгого приступа...

Утро началось не с ласковых лучей рассвета над Босфором, а с резкого металлического лязга. Скрежещущий звук разрывал тишину двора: Хайри и Бешир с угрюмыми лицами утрамбовывали последние чемоданы в багажник тяжелого внедорожника. Бихтер замерла у окна спальни. Ненавистного манекена в комнате больше не было. Аднан распорядился убрать безмолвного свидетеля, пока супруга принимала душ, или же приказал вынести пластиковое чудовище, пока она лежала, уткнувшись лицом в подушку, симулируя глубокий сон...

19-я глава отредактирована Утро, которого она не ждала Темнота в спальне была густой, осязаемой, с тяжёлым запахом старого лака, нафталина и чужого, липкого желания. Бихтер стояла, прижавшись спиной к прохладному деревянному полотну двери, и через тонкую подошву домашних тапочек ощущала, как пол еле заметно вибрирует от шагов Аднана. Он не включил свет. Тусклый жёлтый отблеск уличного фонаря пробивался сквозь плотные шторы и выхватывал угловатые силуэты мебели. Привычные кресла, трельяж, шкафы превращались...