Запретная Любовь

Ялы Зиягилей не просто горел. Это было ритуальное жертвоприношение. Огонь неистовствовал, с жадным хрустом выбивая оконные стёкла. Пламя пожирало драгоценные портьеры, жадно облизывало некогда белоснежные стены чёрными, жирными языками копоти. Стихия гудела, ревела, трещала. Словно тысячи голосов, годами запертых в этих роскошных стенах, наконец-то вырвались на свободу и теперь кричали, перебивая друг друга в агонии. Аднан стоял на идеально подстриженном газоне. Теперь трава была усыпана серым пеплом, похожим на грязный, больной снег...

Щелчок ключа в замке прозвучал как выстрел, но тело даже не вздрогнуло. За окном чернели равнодушные воды пролива, в которых тонули огни азиатского берега. Холодная тяжесть воронёной стали в ладони больше не казалась инородной. Маленький пистолет сросся с рукой, стал продолжением плоти, таким же естественным, как биение сердца или судорожный вдох. Дверь распахнулась. Аднан вошёл хозяйской походкой, сбросив пиджак и небрежно расстегнув ворот рубашки. Лицо его, посеревшее от усталости, всё ещё хранило печать того ледяного, фанатичного огня, что испепелял семью последние месяцы...

Утро в особняке Зиягилей началось не с привычного солнечного золота, заливающего Босфор, а с густой, ватной тишины. Такой тишины, что обычно предшествует землетрясению. После вчерашнего ужина, финал которого был написан кровью на белоснежной скатерти, дом словно оцепенел. Слуги скользили по коридорам бесшумными тенями, боясь скрипнуть половицей. Даже чайки за окном, вечные скандалистки Стамбула, сегодня кричали глуше, словно сама природа опасалась потревожить хозяина этого стеклянного замка. Нихаль...

Вечер благотворительного приёма в ялы Зиягилей начался с фальшивой ноты, прорезавшей влажный воздух Босфора. Смычок первой скрипки взял слишком высоко, и вместо торжественного вальса над садом поплыл надрывный, скулящий звук, похожий на женский плач. Гости, впрочем, ничего не заметили. Бомонд Стамбула был слишком занят дегустацией ледяного шампанского, обсуждением последних сплетен и разглядыванием витрины под названием «Идеальная семья Зиягиль».. Бихтер застыла у входа в бальную залу, словно фарфоровая статуэтка...

Ночь в особняке Зиягилей перестала быть временем для сна. Темнота здесь оживала, обретая плоть, сотканную из липкого страха и гнетущей тишины. Бихтер замерла на краю огромной, холодной постели. Пальцы до белизны в костяшках сжимали шёлковую шаль. Ту самую, что ещё час назад безобидно висела в глубине гардероба. Теперь же, в дрожащем свете ночника, золотая вышивка на ткани напоминала змеиную чешую, готовую впиться в кожу. От материи исходил тяжёлый, сладковатый дух нафталина — само дыхание склепа...

Возвращение в Стамбул напоминало пробуждение после тяжёлого наркоза: сознание уже вернулось, но тело оставалось чужим, ватным, непослушным. Кортеж Зиягилей разрезал пелену моросящего дождя, въезжая в городские артерии. Свинцовые воды Босфора сегодня сливались с низким небом, стирая горизонт. Величественные минареты мечетей, обычно пронзающие синеву, сейчас казались размытыми акварельными набросками на мокрой бумаге, готовыми вот-вот раствориться в сырости. Бихтер прижалась лбом к холодному стеклу...