Вита Ларина | Игра в жизнь

– Мама, не наглейте. Шпинат – это очень полезно, и к тому же вас сюда вообще не звали. Я сказала это ровно, без крика, глядя свекрови прямо в глаза. Аделаида Яковлевна замерла с вилкой в руке. Андрей, стоявший у холодильника, так и не закрыл дверцу. Даже Тамара, двоюродная сестра свекрови, перестала шуршать салфеткой. На кухне стало тихо. Так тихо, что я услышала, как в комнате тикают часы. Но до этой сцены прошло десять месяцев. Десять месяцев, за которые я успела из вежливой невестки превратиться в женщину, уставшую считать чужие ложки в собственном супе...

– Татьяна Сергеевна, вам нужно подъехать к нотариусу, – голос в трубке был незнакомый и деловитый. – Речь о завещании Нины Васильевны Кротовой. Я стояла посреди кухни с мокрыми руками, и вода с пальцев капала прямо на линолеум. Нина Васильевна умерла неделю назад. Я знала об этом, ходила на похороны, несла гвоздики и стояла у могилы, пока ветер трепал чёрный платок. Но завещание? Мне? Мы были соседками по даче двадцать три года. Участок Нины Васильевны начинался сразу за нашим забором – шесть соток...

Он сидел на коврике у моей двери, когда я вернулась с ночной смены. Грязный, рыжий, с надорванным левым ухом – и смотрел так, будто пришёл по записи. Я жила на первом этаже хрущёвки, и зимой из подвальной решётки тянуло теплом. Трубы отопления шли прямо под моими окнами, и местные коты об этом знали лучше любого сантехника. Но этого рыжего я раньше не замечала. Может, не присматривалась. А может, он появился ближе к декабрю, когда морозы ударили по-настоящему и даже бродячие собаки перестали рыскать по дворам...

– Ты серьёзно? – Глеб поставил стакан на стол так аккуратно, будто боялся расплескать не воду, а себя. Я стояла в прихожей, прижимая к груди переноску. Внутри сидел кот – рыжий, с коркой на месте левого глаза и мутным бельмом на правом. Он не мяукал. Просто сидел, чуть наклонив голову, словно прислушивался к чему-то, чего мы оба не слышали. Я Ксюша, мне тридцать четыре, и я впервые в жизни сделала что-то, не спросив мужа. Не потому, что хотела назло. А потому, что если бы спросила – ответ был бы «нет»...

После вскрывшейся правды о чужой женщине на даче, Марина ждала возвращения мужа из командировки. Им предстоял самый сложный разговор за 12 лет брака. Можно ли простить человека, который прятал от тебя чужую беду, считая, что ты к ней не готова? Я прикрыла глаза. Это было честно. Поздно, но честно. – Когда ты вернёшься? – спросила я. – Через три дня. – Хорошо. Через три дня ты сядешь и расскажешь всё с самого начала. Без купюр. Без сокращений. Без «я не хотел тебя грузить». – Расскажу. – До встречи, – сказала я и нажала отбой...

Найдя на даче вещи чужой женщины и ребёнка, Марина готовилась к худшему – второй семье и предательству. Но разговор со свекровью вскрыл тайну, которая ударила гораздо больнее банальной измены. Муж врал ей «во благо», и от этого разрушалась вся их совместная жизнь. Я сидела на диване, глядя на доверенность, и мне казалось, что комната медленно уходит из-под ног. Мой муж. Мой муж возил сюда женщину с ребёнком. Мой муж открывал им этот дом. Мой муж ничего мне не говорил. На дне папки лежала сложенная вдвое записка на обычном тетрадном листе...

– Мам, а зачем ты на дачу едешь? Там же ещё холодно, – Лёшка смотрел на меня из-под чёлки и жевал бутерброд с сыром. Я застегнула куртку, потянулась за ключами и почему-то не сразу ответила. На кухне пахло поджаренными тостами и тем обычным утренним теплом, от которого не ждёшь беды. За окном был апрель – ненадёжный, сырой, с серым небом и резким солнцем вперемешку. Месяц, когда всё будто обещает весну, но верить ему рано. – Прибраться надо, – сказала я наконец. – Окна открыть, дом проветрить, посмотреть, что там после зимы...

Верёвка была белая, бельевая, завязанная на два узла. Я запомнила это, потому что потом развязывала её замёрзшими пальцами и не могла справиться минуты три. Но это случилось позже. А в тот октябрьский день я просто ехала закрывать дачу на зиму и думала о том, что надо бы снять шланг с крана и проверить, не потёк ли погреб после дождей. Обычные заботы. Такие, от которых голова занята ровно настолько, чтобы не замечать ничего вокруг. Я Татьяна, мне сорок семь, и я двадцать лет езжу в один и тот же дачный посёлок под Серпуховом...

Звонок раздался в тот момент, когда я отпаривала тяжёлую бархатную портьеру. Горячий пар с шипением вырывался из утюга, в мастерской пахло нагретой тканью и кофе. Номер на экране смартфона был незнакомым, но я почему-то сразу почувствовала неладное. Сняла ногу с педали парогенератора и нажала на зелёную кнопку. – Да, я слушаю. – Верочка? Здравствуй. Это Лидия Васильевна. Узнала? Внутри всё похолодело, а потом резко сжалось. Лидия Васильевна. Моя бывшая свекровь. Человек, чей голос я не слышала ровно десять лет...

– Мам, ты можешь ещё перевести? Да, знаю, что обещала. Но у Паши бизнес просел, он и так на нервах. Всё, давай пока! Я замерла в коридоре с пакетами из супермаркета. Ключ так и остался торчать в замочной скважине. Дверь на кухню была приоткрыта, и голос моей старшей сестры Лены звучал чётко, хоть она и старалась говорить вполголоса. – Да не ругаюсь я! Просто говорю как есть. Всё, целую, пока. Я осторожно опустила пакеты на пуфик и вошла на кухню. Лена сидела за столом, крутя в руках смартфон. Мы договорились встретиться у меня, чтобы обсудить юбилей мамы – семьдесят лет через месяц...

Поезд дёрнулся, и чай в стакане качнулся так резко, что я едва успела подхватить подстаканник. Пальцы обожгло, но я не отпустила – потому что этот чай за двадцать восемь рублей был единственным теплом, которое у меня осталось. Мне сорок пять лет. В сумке лежали паспорт, зарядка от телефона, две смены белья и триста рублей сотками. Ни ключей, ни обратного билета. Я ехала из Саратова в Тамбов, потому что там жила двоюродная тётка, которую я не видела лет двенадцать. Я даже не знала, жива ли она. Но ехать больше было некуда...

– Кошку придётся убрать, – сказала Галина Петровна таким тоном, будто речь шла о сломанном стуле. Лена стояла у кухонной раковины и мыла яблоко. Вода текла по пальцам, тёплая, почти горячая, и от этого контраста – горячая вода и ледяные слова – она не сразу поняла, что ей сказали. Потом поняла. И продолжила мыть яблоко, только медленнее. Мурка сидела на подоконнике, щурилась на апрельское солнце. Серая, с белым пятном на груди, похожим на перевёрнутое сердце. Ей было одиннадцать лет. Лена подобрала её котёнком у подъезда в тот самый год, когда переехала в этот город...