Родственники

Зинаида Павловна нашла конверт в среду, а до этого три месяца подписывала всё, что ей приносили. Не потому что глупая. Потому что верила, что родня не обманывает. Дача стояла в Малинках, сорок минут электричкой от города. Шесть соток, дом на два окна, сарай с просевшей крышей и яблоня, которую дед Василий посадил в год, когда родилась мать Зинаиды. Яблоня давно перестала плодоносить, но каждую весну выбрасывала цвет, упрямый и белый, как будто назло. Зинаиде было шестьдесят два. Невысокая, сто пятьдесят...

Рита позвонила в домофон в половине восьмого вечера, а я стояла в коридоре босиком, смотрела на экран и не открывала. Молчала. Экран светился её лицом, слегка искажённым камерой. Она щурилась, потому что фонарь над подъездом бил прямо в глаза. Потом наклонилась ближе к динамику. – Галь, это я. Открой. Я не открыла. И чтобы объяснить, почему я стояла в собственном коридоре и слушала, как родная сестра жмёт кнопку снова и снова, нужно вернуться на три года назад. Может, даже чуть дальше. *** Рита старше меня на четыре года...

Запах перегара я узнаю из тысячи. Не потому что пью. Потому что в детстве этот запах означал: мамка дома. Мне было семь, брату Лёшке пять, когда я впервые сама разожгла газовую плиту. Руки дрожали, спички ломались одна за другой. Но есть хотелось так, что живот сводило, и страх перед огнём отступал перед голодом. Я сварила макароны в мутной воде без соли, потому что соли в доме не было уже несколько дней. Лёшка сидел на табуретке и смотрел на меня круглыми глазами, как на волшебницу. Наша мать, Валентина Сергеевна, в тот вечер лежала на диване в комнате...

– Мам, мы Тёмку завезём в пятницу вечером. Заберу в воскресенье после обеда. У нас с Максимом годовщина, хотим уехать за город, в глэмпинг. Лена говорила это так обыденно, словно зачитывала мне список продуктов для праздничного стола. В её голосе не было вопроса: «Сможешь ли ты?» Не было паузы, чтобы узнать мои планы. Просто поставила перед фактом. Расписание. Завезём. Заберу. – Хорошо, – ответила я по инерции. Я положила телефон на стол и посмотрела в окно. На улице начинался мелкий, колючий дождь...

В тот вечер у Ольги Петровны дрожали руки так, что она дважды промахнулась мимо выключателя в коридоре. Лампочка вспыхнула, показав знакомую кухню: старый стол, чайник со сбитой эмалью, занавески с выгоревшими ромашками. На столе лежала тонкая папка с документами, которую принесла её старшая сестра. Папка казалась лёгкой, но от неё в квартире становилось тяжелее. – Ну что, – сказала сестра, – поговорим серьёзно? Ольга присела, обхватив кружку ладонями. – Люд, мы уже неделю говорим серьёзно. Я устала...

Когда мама позвонила в среду днём, я стояла в подсобке магазина и ела йогурт пластиковой ложкой, потому что на нормальный обед опять не хватило времени. – Ира, ты когда приедешь? – спросила мама вместо «привет». – У меня шторы снять надо и постирать. Самой тяжело. И окна там заодно бы протёрла. Я закрыла глаза. До моего родного города было почти тысяча триста километров. Не через парк перейти и не на автобусе за час доехать. Поезд, пересадка, деньги на билеты, отгулы, потом обратно. И всё это – ради штор и окон...