Семья

– Вер, ты только пойми меня правильно, – двадцатичетырёхлетний Денис прятал глаза, нервно вертя в руках глянцевый конверт с золотым тиснением. – Моя мама прилетает из Питера. У Кристины родня из района, люди очень традиционные, деревенские почти. Если вы обе будете на банкете в ресторане, начнутся пересуды, косые взгляды, лишние вопросы... Мама нервничать будет, у неё давление. Давай ты просто дома останешься, а мы потом с тобой отдельно посидим? В кафе сходим, а? Я сидела на своём любимом кухонном диванчике и смотрела на парня, который был выше меня на целую голову...

— Маринка, ты куда это? — сухой, скрипучий голос матери остановил меня у порога. Она лежала на диване, укрытая старым клетчатым пледом. Рядом на тумбочке стояла тарелка с наваристым куриным бульоном, который я принесла полчаса назад. — Домой, мам. У меня дети из школы скоро придут, кормить надо. Завтра после работы зайду, — я застегнула пуховик, стараясь не смотреть ей в глаза. — А посуду кто мыть будет? Опять всё бросила! — капризно протянула она. — Вот был бы Витенька жив, он бы мать так не бросил...

– Вот твои ключи, мама. Можешь проверять счетчики, вытирать пыль на плинтусах и пересчитывать вилки, когда тебе вздумается. Только нас здесь больше не будет. Марина стояла в коридоре, прижимая к груди спящего четырехлетнего Максимку. Рядом возвышался Илья, её муж, в руках которого тяжело покачивались две огромные спортивные сумки. У его ног скучал разобранный детский самокат. Ольга Николаевна, сжав губы в тонкую нить, смотрела на металлическую связку ключей, сиротливо лежащую на обувной тумбочке...

Нина Васильевна никогда не выключала свет в прихожей. Лампочка перегорала, менялась раз в полгода, и соседка Тамара Ильинична каждый раз недоумённо качала головой, принимая из её рук почерневшую стекляшку. – Ниночка, ну зачем ты так? – спрашивала она. – Костя вернётся, а у меня темно, – просто отвечала мать. – Он с детства темноты боялся. Двадцать лет она жила одним лишь ожиданием. А когда сын всё-таки переступил порог родного дома, ей пришлось узнать самую горькую истину: он вернулся не к тебе...

В больничной палате, где пахло хлоркой и бедой, мама произнесла имя, которое я никогда не слышала. Одно слово разделило мою жизнь на до и после. Аппарат пищал ровно, монотонно, как метроном. Я сидела на стуле у кровати и держала мамину руку. Пальцы у неё были холодные, восковые, будто уже не живые. А за окном стоял июль, и тополиный пух лез в щель приоткрытой форточки. Маму звали Надежда Павловна. Шестьдесят три года. Рак поджелудочной, четвёртая стадия. Врачи сказали: дни. Может, часы. Я гладила...

Нелли Васильевна накрыла стол на шестерых. Салат оливье, пирог с капустой, чай в парадных чашках. Семьдесят лет. Пять детей. Ни одного звонка. Она начала готовить ещё в четверг. Тесто для пирога с палтусом должно отдохнуть, а холодец требует времени, и торт она всегда пекла сама, потому что покупной не такой, как надо. Нелли Васильевна встала в пять утра, накинула халат и включила радио на кухне. Тихо, чтобы соседи не стучали по батарее. По «Маяку» передавали прогноз: в Воронеже обещали дождь, в Москве солнце, в Новосибирске минус три...