Литжурнал Русского Динозавра

Пермь, декабрь 2003 Я пришёл в уголовный розыск не от больших амбиций — просто в управлении быстро кончился «воздух». Копить отчёты, составлять бесконечные справки, исправлять чужие опечатки — всё это стало похоже на медленную асфиксию. Однажды я перестал встречать утро с ощущением, что впереди что-то изменится. Завтракал стоя, вполглаза смотрел телевизор — новости, где всё повторяется: погиб, задержан, украли, задержали. Казалось, город за окном существует только на экране. Жизнь за стеклом: вроде работаешь, а кажется — живёшь чужой, ненастоящей жизнью...

Действующие лица: Анна — султан. Виктор — мужчина из её гарема. Даниил — мужчина из её гарема.

I В лунный осенний вечер, сырой и холодный, Стрешнев приказал оседлать лошадь. Лунный свет полосой голубого дыма падал в продолговатое окошечко тёмного денника, самоцветным камнем зажигая глаз верхового мерина...

Больше всего на свете Лёнчик любил сигареты и маму. Сигареты потому, что они красивые, чёрно-золотые, а маму просто так, жалко только, что курить она не разрешала. Утра его тоже были жёлтыми: солнечные зайчики щекотали уши, а масляный запах оладушек — нос. Чёрная кошка, нарисованная на стене, улыбалась и жмурилась, наблюдая, как Лёнчик улыбался в ответ — радость пузырьками поднималась и лопалась внутри, обещая что-то чудесное: завтрак, прогулку в магазин или к дяде Коле. Коридор-вагон, настолько узкий, что растопыренными локтями можно коснуться стен, вёл прямо на кухню, к маме и еде...

История, рассказанная Владимиром Ивановичем Кухтой Соседей Иван Кухта всегда чурался. Хотя прошло уже тридцать с гаком лет, как он вернулся из лагерей. Говорили, что «вин бандит, видать, шось вкрав», вот и сидел пять лет сразу после войны. У нас зазря не сажают. Работал Иван на заводе, а по вечерам и в выходные любил копаться в огороде, где у него росло всё, что только может родить земля. Лицо у Ивана было землистое, изрезанное глубокими морщинами, как пересохшая на солнце земля, а в ладони навечно въелся жирный чернозём, протравив, как на гравюре, линии судьбы...

Дмитрий Сучков был паренёк горячий и наивный, но очень талантливый. Из деревни. Работал токарем по металлу на заводе. Много читал. Попал в нелегальный социал-демократический кружок, но пробыл там всего месяц: призвали в солдаты...

Одна семья переехала из маленького города в Москву: мама, папа и дочка Света. Пока родители вещи разбирали, Света вышла во двор осмотреться. Ходит, по сторонам смотрит, а навстречу ей старушка идёт: — Раньше не видела тут тебя, — говорит. — Потому что раньше меня тут не было, — ответила Света. — Мы переехали только что. — Тогда добро пожаловать, — сказала старушка. — У нас тут район тихий, спокойный. Ты только вон, видишь, дом высокий посреди пустыря стоит? — Вижу, — сказала Света. — Туда не ходи...

Шёл «Водевиль с переодеванием». Клавдия Матвеевна Дольская-Каучукова, молодая, симпатичная артистка, горячо преданная святому искусству, вбежала в свою уборную и начала сбрасывать с себя платье цыганки, чтобы в мгновение ока облечься в гусарский костюм...

Два закона должен уяснить себе каждый: времени нет, а есть вечность. И сердце неспособно долго сопротивляться уму. Есть в тебе вера или нет её, хочешь прожить с радостью в душе на фоне всеобщего безумия — вдолби в себя эти правила. Если нет времени — значит, некуда спешить. В спешке всякая мысль скрадывается, в покое — расцветает. В спешке не замечаешь образов, потому что всё летит мимо тебя. А мимо — все мы знаем, что такое мимо. Главное — не унывай. Только притворившись безумцем, можно оставаться в здравом уме в огромном сумасшедшем доме...

Водка была особенная, настоянная на щепотке чая с маленьким кусочком сахара. Иванов и Куколь поспорили, кто больше может выпить. Соседи стали подзадоривать, считать рюмки. Потом все забыли о них, но они уже вошли в азарт, ни один не хотел уступить. Они пили со злостью, упрямо, и каждый старался показать другому, что он трезв. У Куколя очки сползли на нос, его мягкие лошадиные губы стали мокрыми. На меховом, заросшем бородой до глаз лице Иванова ничего не было заметно, но в голове у него стучала какая-то сумасшедшая кузница...

Антуан д’Эмпузи, держа гордо поднятой аккуратную и довольно густую для его лет бородку, вышагивал по торному тракту в странной компании. Спину его отягощал удобно закреплённый щит с девой-змеёй, элементом фамильного герба, у левого бедра мерно покачивался верный меч в простых ножнах — без украшений, но добротный и смертоносный в умелых руках, а у правого — дорожная сума с подшлемником и шлемом. Его изводили назойливые насекомые и жара, а также взволнованная болтовня спутников, но более всего — необходимость идти пешком, а не ехать верхом, как пристало человеку его статуса...

I Нюйский станок расположен на небольшой полянке, на берегу Лены. Несколько убогих избушек задами прижимаются к отвесным скалам, как бы пятясь от сердитой реки. Лена в этом месте узка, необыкновенно быстра и очень угрюма. Подошвы гор противоположного берега стоят в воде, и здесь больше, чем где-либо, Лена заслуживает своё название «Проклятой щели». Действительно, это как будто гигантская трещина, по дну которой клубится тёмная река, обставленная угрюмыми скалами, обрывами, ущельями. В ней надолго останавливаются туманы, стоит холодная сырость и почти непрерывные сумерки...