Литжурнал Русского Динозавра

Один мой друг умер из-за любви. Все думали, это пуля вошла ему в затылок, когда он покупал дурь. Нет, не пуля — любовь. И вены его были истыканы не иглами, а острыми яростными жалами любви. Для неё обычное дело вытворять подобные штуки. Это она правила дуло Дантеса, она остановила сердце Хендрикса. Любовь всегда с весёлым хрустом перемалывает наши кости ради нас самих. Проси пощады, вымаливай прощение, а она без устали будет наносить раны, одна глубже другой. И оттуда фонтаном будет вырываться не кровь, а семя, которое уже не принесёт жизни, а прожжёт насквозь, словно серная кислота...

Хотя у меня сестёр не было, а был только брат Дмитрий, к нам часто приходили в гости две девочки, Маша и Клаша. Отец думал, что, если с детства мы приучимся играть с девочками, мы будем не так шалить и вести себя тише. Они приходили каждое воскресенье, мы их колотили и дразнили девчонками, они ревели, ябедничали, называли нас мальчишками и исподтишка норовили сделать какую-нибудь гадость. Задирали первые обыкновенно они, а потом бежали жаловаться; нас ставили в угол, а они ходили и дразнились. Нельзя...

За вечность до дня первого, в котором было Слово, и Слово было у Бога, и Слово это переводят по-разному, до Отца Небесного и имён его, и Сына его, и Духа Святого, был дед. И жил дед тот с бабкой, и звал её «Клюковка моя», а она была суть лютующий хаос с электрической сердцевиной, с громом вместо голоса. И наводила она ужас на пустоту, и характер её был не сахар, и только дедова любовь спасала прототипы бездны и земли пустой да безвидной от ужаса перед бабкой. А деда звали просто — Хумба-Юмба. Был дед сам непрост, под стать Клюковке своей...

Июльский день начался очень интересно — хоронили генерала. Ослепительно сияя, гудели медные трубы военного оркестра, маленький ловкий солдатик, скосив в сторону зрителей кокетливые глаза, чудесно играл на корнет-а-пистоне, и под синим безоблачным небом похоронный марш звучал, точно гимн солнцу. Гроб, покрытый венками, везли огромные вороные лошади, они били копытами по булыжнику мостовой, почти в такт гулким вздохам большого барабана. Медленно шагали солдаты, в белых рубахах, в ярко начищенных сапогах,...

В каждом окне — своя история. Свет скользит по грязным стёклам, разрезая город на лоскуты: кто-то тащит домой пакеты с едой, кто-то ругается с ребёнком на лестничной площадке, кто-то ставит чайник и в десятый раз проверяет баланс карты. За этими стенами живут те, кто всегда должен — банку, чужому человеку, самому себе. В этом городе давно уже никто не верит, что получится когда-нибудь жить «по-настоящему, у себя». Все здесь мечтают об одном: перестать быть временными. Чтобы не жить на чужой кухне, где нельзя повесить занавеску по своему вкусу...

Между большим и указательным пальцем проплыли рябые стены старого панельного дома, рыжие верхушки клёнов, похожее на покойника облако и облако в форме птицы. Но ничто из этого не было схвачено, собрано детской рукой. Целью служил ослепительный жёлтый кругляш на оголённом кусочке неба. Он уже почти закатился за крышу. Рыжий Пысей отвесил Дрыну подзатыльник. Увесистый и умелый для тринадцатилетнего. — Чего ты косепырки свои тянешь? — Успокойся уже, — Ктушка оттолкнула Пысея. — Хочет и тянет. Дрын потёр голову, посмотрел на грязные пальцы и сунул руку в карман...

I Дом, где я поселился, стоял под скалою, почти отвесной. Наверху росли сосны, молчаливые и недвижные. И лишь в бурю казалось, что они стонут глухо, и тогда ветви их склонялись, изнемогая. А внизу было зелёное море. Во время прилива от моего дома до моря было не более пяти сажен. Я жил во втором этаже, а в первом жили мои хозяйки — мать и дочь. Матери было лет семьдесят, а дочери лет пятьдесят. Обе были бородаты. Хозяйская дочь напивалась каждый день, и тогда обычно она подымалась наверх и беседовала со мною, утомляя меня странными рассказами...

До харчевни я решил идти часам так к девяти утра. До той самой харчевни, что обосновалась у нас в переулке — прямо за окнами бюро. Утро было холодным, слякотным и весьма изнуряющим. К апрельскому холоду я не привык, и приходилось ёжиться уже с порога. Податься мне было некуда. Дела не трезвонили в колокол, а дома было прибрано и чисто: половики разложены, столы начищены, стулья — каждый на своём месте. А горелку и газовый обогреватель я не включаю. Весной и летом они вроде как не нужны, хотя летняя...

Игра светотени, едва заметный абрис неясного замысла, брезжущий намёк на цвет — Михаил; в конце рабочего дня, смены, вахты приступил к возвращению. Возвращал он в первую очередь — себя, себе, в себя. Сдавал смену на Береговой Насосной Станции, закрывал кассу КиБ, выбирался из окопа, выходил из отделения филфака, довозил последний заказ «Яндекс Доставки», дометал жухлые листья со взлётной полосы. По возвращении в себя Михаил некоторое время отрешённо курил у выхода Пункта Сборки (ПС), ёжась на промозглом осеннем ветру и думая о яблоках на асфальте...

Утром белел на лужах сквозной ледок, а теперь, за полдень, бегут ручьи, нежатся на солнышке собаки и полощутся бойко воробьи. Ветер — «вскрышной», тугой, сыровато-тёплый. Потянет, рванёт порой: бойкий, весенний ветер. Прислушаешься — шумит-смеётся! И небо — в ветре: густое-голубое за золотистыми прутьями тополей. Тепло и — свежесть. И в свежести этой — струйки: от тающего снега, от потеплевшей земли и крыш, от бьющихся в ветре прутьев, которые посочнели и сияют от ветра, от ветра, пронёсшегося полями и лесами?...

Звёзды шуршали, тьма разносила затхлые смрады, а потом, когда тьма разорвалась потоком света, звёзды обернулись блестящими мусорными пакетами, космос обратился нутром мусорного бака. Не в первый раз ребёнка нашли в мусорном баке во дворе дома. Не в первый раз его нашли спящим в баке соседи, когда выбрасывали мусор. Не в первый раз соседи гневно сокрушались, убеждая, что ребёнок может задохнуться или его может раздавить под тяжестью наваленного мусора. Не в первый раз укоризненно сокрушалась мама, убеждая, что надо поставить мусорные баки старого образца — с открытым верхом и высокой каймой...

Наталья плохо знала меня. Я себя тоже. Думал, что всё во мне крепко и надолго, оказалось — нет. Быстро мне всё надоедает, игры в любовь в том числе. Я, конечно, не плёл ей сказочных небылиц, но, каюсь, говорил всё то, что обычно говорят мужчины, когда им кажется, что влюблённость — это навсегда. Хорошо бы каждого влюблённого, когда его с головой уносит за облака, останавливать чем-нибудь тяжёлым — например, томиком Достоевского. Припечатывать и смотреть, не очнётся ли. Если не очнётся, ещё раз коснуться лобного места и делать это ровно до той поры, пока не опустится на землю...