Литжурнал Русского Динозавра

В школу я пришёл работать с улицы — в прямом смысле слова — с ночного проспекта, где охранял проституток вместе с Юлианом-корейцем. Во время разборок в августе мне раскроили губу. В сущности, я сам виноват. Не нужно было напрашиваться на кулачный бой с тремя залётными бандитами из другого города. Троица вышла из «Центральной» гостиницы и направилась к двум знакомым девочкам, которые платили нам за охрану. Дело в том, что сначала девчонки согласились поехать с гостями куда-то на квартиру, но потом разглядели их татуировки и поняли, что от этих можно ожидать всего, и поспешили отказаться...

Володина судьба сложилась ярко, своеобразно. Небо в тех краях — глубокий голубой, переходящий в синий на бескрайнем холсте, натянутом над хребтами и долинами. Белыми знамёнами по нему стелются широкие косые облачные полосы. Если запрокинешь голову, утонешь и даже не заметишь боли в шейных позвонках. Под небом, под прозрачным воздушным пространством разрастается горный ландшафт. Чёрные, серые, коричневые кряжи застывшими цунами катятся на все четыре стороны, погружаясь в потоки зелёного, жёлтого, оранжевого, красного...

Молодому писателю Гущину посчастливилось. В этом году он сумел пристроить в еженедельники три новеллы, ноктюрн, два психологических этюда, сюиту (он и сам не знал, что значит это слово) и пять стихотворений, из которых одно — сонет в двадцать четыре строчки — обратило даже внимание мелкой критики в отделе «С бору по сосенке». Сам великий Неежмаков за десятым стаканом чая с лимоном и выборгским кренделем сказал ему на своём замечательном волжском наречии: — Ты, брат Коляка, вот этого… как оно… Работать...

Вопросительный знак. Качающийся вопросительный знак с растопыренными в обе стороны тюленьими ластами. «Ласты-то при чём?» — спросил я себя и только тогда понял, что вижу перед собой человека. Он был пьян и едва стоял на ногах. В левой руке качающийся держал обгрызенный кусок колбасы, а в правой — початую бутылку водки. — Пришли, — сказал я, кивая в сторону живого знака препинания, — военкомат где-то рядом. Когда мы проходили мимо пьяного, он поднял голову и попытался что-то проговорить. Это был молодой человек, даже моложе нас, девятнадцатилетних...

Осип Михайлович Ползунков с его экспрессивным существом и яркими рассказами приковывает к себе внимание собрания. Может ли обличительная шутка обернуться против её хозяина? Публикуем рассказ «Ползунков» из сборника прозы «Город случайностей»...

Трудно по-настоящему представить, как нас много было и будет. Наши разные судьбы, дела и поступки бесконечными потоками нисходят на мир. Находясь в одиночестве, скрываясь от общества за мечтой, мало ощущаешь весь этот хаос, но стоит к нему прикоснуться — и ты уже песчинка в невообразимом пространстве бытия. Песчинка, которая, гоняясь за другими такими же песчинками, выполняет трудно постижимую, но, скорее всего, нужную миссию. Мир предлагает нам любовь и тишину. А мы в суете убегаем от них прочь...

Телефон верещал надрывно, взахлёб, словно боялся куда-то опоздать. Оголтелое скерцо, в котором не успевала затихнуть одна трель, как на неё нетерпеливо и жадно наскакивала следующая. Раскинувшись в кресле, я уже было задремал, когда нежданный звонок застал меня врасплох. Чертыхаясь, я опрокинул со стола чашку с недопитым кофе и судорожно дёрнул трубку, заметив краем глаза, как на полу растекается ядовитая, коричневая лужица. — Доброй ночи! Вы позвонили в телефонную службу доверия! Чем могу вам помочь?...

Не спалось. Я накинул бурку и вышел из душной избы в темень ночи и леса; шумело невидное, но близкое море; гул его то замирал, то усиливался и чудилось, будто по непроглядно-чёрному ущелью, под звёздной россыпью, мчится в нашу глушь неведомо откуда взявшийся поезд; изломы высоких гор, чуть осиянные бледным фосфорическим светом, безмолвствовали. Было свежо; на луговинке тонули во мраке два низеньких домика; в окошке ближайшего желтел огонёк: там был таможенный пост Джубга, куда меня временно командировали из Кутаиса...

Когда дома сделалось совсем пусто и работы не стало, Азамат решил ехать на север — туда, где ещё можно заработать. Дома осталась мать, долг и обещание вернуться с деньгами, если получится. В сумке — всё, что нажил: паспорт, рабочие штаны, рубашка, дешёвый телефон. Азамат не знал, как пахнет лето в чужой стране. В поезде всё смешалось: горячий запах железа, пролитого чая, чужого пота. Становилось душно даже при открытых окнах. Он ехал уже двое суток — с востока на север, через станции с такими названиями,...

В кромешной темноте что-то большое и тёплое сжало, обхватило, обездвижило. Максим вложил в отчаянный рывок все оставшиеся силы и проснулся. Серая занавеска колыхалась, движимая то ли сквозняком, то ли потоком света. Утро выдалось ярким. Через грязное балконное стекло, через тонкую паутину, через старый тюль голубело небо. Максим подумал, как же сложно приходится людям на улице, если такие фильтры не смогли приглушить насыщенность. Какие силы нужны, чтобы поднять голову и не утонуть навсегда в глубине?...

Почти каждый эмигрант-писатель пережил эту кинематографическую корь. И странно — прививают её самые близкие люди: сёстры, жёны и испытанные приятели из «Союза журналистов и писателей»… — Миша, — говорит сестра писателя, любовно стирая пыль с пишущей машинки, — напиши сценарий. — Почему ты не предложишь мне написать обозрение для орангутангов? — Михаил Павлович, — мягко отзывается с дивана приятель, — ты не прав. Обозрения для орангутангов никто не купит. Это очень свежая мысль, но для осуществления её нужны меценатские средства...

Где-то между ночью и рассветом — лучшее время для процессии. Волки ушли в леса, петухи не проснулись, наступает время покойников. Здешнее небо не любит носить под собой мёртвых — слишком брезгливое, — и я чту это желание. Когда-нибудь придётся хоронить и его. Я стою у гроба. Старый, потрескавшийся ящик явно не доживёт до следующей весны. Первой является девушка в простом чёрном платье. Она утверждает, что знала покойного; сочувственно киваю и кладу руку на плечо. Затем является мужичок со стёртыми, рабочими руками; он скорбит молча, в самом углу, изредка поглядывая на гроб...